Понедельник

Этой ночью в Доме Правительства не спали: снимали с петель двери и относили их в огромный костер, до утра освещавший разомлевших бомжей, набережную и фасад здания нервными ржавыми отсветами. Вместе с дверьми исчезло тело предыдущего президента и несколько десятков папок с документами. Впрочем, все это не особенно и искали.

Костер еще догорал, а в Доме уже поселились сквозняки, несущие с набережной ледяной весенний воздух, пропахший талым дерьмом и снегом. Следом потянулись гости. Они бесцельно слонялись по коридорам, с детским любопытством разглядывали служащих и осторожно, как касаются дорогой хрупкой игрушки, трогали их руками. К десяти утра на лестничных пролетах исчезли лампочки и сразу же завоняло мочой. Наконец, в одиннадцать, срочно вызванные бойцы Росгвардии блокировали входы и очистили здание от посторонних. В двенадцать наступила тишина, нарушаемая лишь стуком зубов стынущих на сквозняке гвардейцев.

Министры, привычно собравшиеся в зале совещаний в девять, с каждый часом увеличивались в размере. Начав с шерстяного белья и намотанных на поясницу шарфиков, к одиннадцати они уже сидели в зимней одежде и кутались в пледы. На столе в графине с водой тоскливо позвякивали кусочки льда.

Министров обнаружили случайно в половине первого, когда Чарли выдвигался с Люси на утреннюю прогулку.

— Господин президент, господин президент! — доносится из дверного проема.

Тридцать Третий, пружиня, подкрадывается, запрыгивает внутрь, и видит: министры.

***

Приходится заглянуть. Министры сидят, прилежно сложив перед собой руки, и старательно изучают стены. Чарли осматривается. Пахнет свежевымытой кожей, едой, мочой, калом, страхом и нервами. Нормальный хороший запах, учитывая обстоятельства. Подкачал только румяный коротышка в конце стола: от него отчетливо несет завтрашней мертвечиной.

Чарли смотрит на беднягу до тех пор, пока тот не поднимает голову.

— Так дела не делаются, — укоряет Чарли. — Подыщите местечко поукромней.

Коротышка бегает глазами и, не поймав ни одного взгляда, сыпет с трясущихся губ какую-то чушь про годы службы, сирот и больного рака. Вскакивает, опрокинув стул, и выбегает, хлопнув на прощание дверью.

Чарли присматривается к оставшимся. Половина воняет сигаретами, трое — вчерашним спиртом, а у одного... Чарли не верит глазам. У одного на коленях — и пяти часов не прошло — сидит мерзкая жирная рыжая кошачья гадина!

— Вон! — распоряжается Чарли.

Оставшиеся сидят в креслах прочно, как впаянные в янтарь жирные черные мухи. Трое мелко трясутся от холода или страха.

Чарли проходит к самому большому креслу и, запрыгнув на него, устраивается поудобней. Двое каких-то садятся на пол по сторонам. Тридцать Третий остается в дверях.

— Чего надо? — спрашивает Чарли. — Только быстрее: у меня дела.

Министры отрывают глаза от своих участков стены и направляют их в одну точку. Чарли смотрит туда же. Человек как человек. Курит, пьет, плохо вытирает задницу. Впрочем, выглядит пободрее прочих. Встает. Кланяется.

— Добрый... доброе утро, господин президент. Позвольте представиться. Я ваш новый премьер-министр. Если, конечно, у вас нет возражений.

Чарли мотает головой. Какие, к черту, возражения.

— В таком случае, я вкратце обрисую ситуацию. Ваш... предшественник держал в кулаке народ, армию, бизнес и даже церковь. Само собой, его боялась и ненавидела вся страна. Так же само собой, все заранее в полном от вас восторге. Теперь о плохом. Получив нового президента, все наконец вздохнули свободно. Собственно, страна дышит свободно вот уже четыре часа, и это плохо. Очень плохо. Достаточно скоро, надышавшись, поднимут голову те, кто опасался поднять ее раньше. Оппозиция — по определению. Олигархи, придавленные налогами. Армейские, лишенные реальной власти. И — куда же без него — народ. В общем, все. Вся, если так можно выразиться, стая. Нам следует выработать линию и решить...

Чарли зевает. Ему очень скучно.

— Погоди, — говорит Чарли.

— Я же теперь вожак? — уточняет Чарли.

— Тогда слушай сюда, — скалится Чарли.

— Решать может только вожак. Остальные слушают и делают. Или жалеют о том, что не слушали и не делали. Вот и вся линия, — заканчивает Чарли.

Премьер сдержанно улыбается.

— Боюсь, это так не работает. Автократическая модель управления, бесспорно, не лишена достоинств в смутные времена...

И все-таки он хорош: взгляд Чарли еще только скользит к Тридцать Третьему, а премьер успел и перехватить этот взгляд, и прочесть его, и прокрутить что-то в мудрой своей голове, и даже принять решение.

— ... как, впрочем, и в любое другое время. Впитавшееся в кровь раболепие, лень, несостоятельность и, как следствие, потребность народа в сильной руке и царе-батюшке создают идеальную почву...

— Может, у других вожаков другие правила, — продолжает Чарли. — А у меня такие.

Премьер запинается.

— Вы хотите сказать... Согласен. Терпение — еще одна отличительная черта нашего народа, которая, в сочетании с верой в светлое будущее и надеждой на лучшие времена, позволяет вертеть его... Да, согласен. Народ выдержит абсолютно любые тяготы при условии, что они временные.

Премьер на секунду задумывается.

— В качестве срока для этого «временно» может выступать хоть судный день, но, по моим наблюдениям, короткие обозримые отрезки времени работают лучше. Идеальным мне представляется срок действия президентских полномочий, то есть четыре года. На таком интервале народ выдержит всё.

— Иными словами, ваша... наша программа может состоять из двух ключевых моментов. Первый — мы полностью запрещаем в стране инакомыслие... На кухнях, на улице, в прессе и в интернете — везде, полностью и абсолютно. Любое несогласие с курсом правительства будет преследоваться и наказываться по закону. Второй момент — мы делаем это временно, а именно, между выборами. Соответственно, сами выборы тут же приобретают критическое значение. Нужно будет, кстати, поработать над этим. Как-то воспитать уже в электорате чувство ответственности. Выбрал — отвечай и следуй. Неправильно выбрал — отвечай и следуй, но в следующий раз выбирай лучше. Ну, и, скажем, где-то за месяц до очередных выборов можно временно снимать все ограничения, чтобы новые кандидаты могли выдвигать свои незаконные до тех пор программы.

Чарли вздрагивает и просыпается.

— Отлично, — говорит он, вставая. — Но сил моих терпеть больше нет. Дальше давайте сами.

В дверях оборачивается.

— Ошейник этот... Хорошая вещь. Надо больше. Много больше.

***

— Господин президент, косточку вам и вашим друзьям!

— Господин президент, пару слов для прессы!

— Господин президент... господин президент... господин президент...

— Да здравствует новый президент!

— Ура новому президенту!

Все радуются, смеются и дышат совершенно свободно.

Едва отойдя от Дома, Тридцать Третий ловит такси.

— Президент? — не верит своим глазам водитель. — Охереть можно... Садитесь, садитесь, все поместятся.

Но Тридцать Третий решает: не все. Только нужные. И дверь захлопывается, оставляя разочарованную стаю снаружи.

Таксист продолжает радоваться.

— Ну, бля. Президент в моей машине. Никто ж не поверит! А можно фотку?

Чарли осматривается.

— Хороший у вас дом.

— Это точно, господин президент. Ласточка... Но налогов на нее уходит... Слушай... господин президент... Такой день... Может, в честь ина... ина... Может, к черту их, эти налоги-то, а? Взять и отменить!

— Посмотрим, — вмешивается Тридцать Третий.

— Вот это здорово! Вот это по-нашему! Да я тебя... вас за это... бесплатно... хоть на край... А куда надо-то?

— Покушать бы, — говорит Чарли.

— А я знаю хорошее место, — это уже Люси. — У меня хозяева ходили, очень были довольны.

Чарли переводит таксисту название.

— Щас сделаем! — салютует тот. — Одно колесо здесь, другое там. С ветерком домчимся.

Косится на заднее сиденье и морщится.

— Погодите, сейчас я вам окна открою.

И вот уже машина рвет весенний тугой холодец в клочья, и ледяной ветер бьет в морду и выкручивает из пасти язык, и какая-то сумасшедшая блоха, восстав в рост между ушами, орет во все горло.

— Н-но, залетные!

И последние весенние снежинки тают на смешливо сморщенной морде Люси.

***

Господин президент! Какая честь! Вам... Простите, бога ради, за вопрос. Вам где удобнее будет кушать: за столом или... может... на полу?

И вся компания — Чарли, Люси, Тридцать Третий и четверо нужных — устраиваются на мягких диванах.

— Хороший у вас дом, — говорит Чарли официанту.

— Благодарю вас. Что будете заказывать? Могу посоветовать...

— Не надо, — останавливает его Чарли. — Просто несите.

И пока это лучшее, что случалось в его жизни. Нет, помойки тоже, бывало, дарили минуты счастья, но здесь... Здесь все вдвое, — нет, втрое! — вкусней, и гораздо, гораздо больше. И главное, оно не кончается. Его все несут и несут. Даже когда четверо нужных по очереди скатываются под стол и затихают там, глухие к угрозам Тридцать Третьего. Несут, когда глаза Тридцать Третьего вдруг мутнеют и закрываются, оставаясь открытыми. Несут, когда болтовня Люси обрывается на полуслове тоненьким нежным храпом. Несут и несут. А Чарли все ест и ест и, кажется, это никогда не закончится. Но вот походка официантов становится все медленнее, вот они уже не идут, а плывут, вальсируя со своими подносами, медленно окружая Чарли, и тут уже к ним на коньках скользит сам директор, взмахивает своей дирижерской палочкой, и все хором затягивают колыбельную...

Кошки дуреют от валерьянки,

Люди косеют с воды,

И только собаки,

Тооооолько собаки,

Пьянеют вдрызг от еды.

Чарли мотает головой и открывает слипающиеся глаза. Слишком часто самые сытые оказываются самыми мертвыми.

— Что-нибудь еще, господин президент?

— Подъем! — орет Чарли.

Просыпается и широко зевает Люси. Вздрагивает и оживает Тридцать Третий. Опасливо приоткрывают на него глаза четверо нужных.

— Гулять, — говорит Чарли.

***

Идти тяжело. Кажется, брюхо задевает асфальт. Берут такси.

— А поедемте в зоосад, — просит Люси. — У меня подружка там была, очень, говорит, весело.

— Зоосад, — командует Чарли.

— Зоопарк, что ли? — уточняет таксист.

— Зоопарк, что ли? — уточняет Чарли.

— Ой, да, зоопарк, — хихикает Люси.

— Зоопарк, — подтверждает Чарли.

***

С каждой новой клеткой настроение все хуже. Люси морщит носик от жалости и косится на Чарли: ждет подвига. Тридцать Третий хмур, нужные мрачны. От сахарной ваты шерсть слиплась и висит сосульками. От попкорна болит живот, а от мороженого — горло. Ужасно воняет заспиртованными цветами увязавшийся за ними директор.

— Это вы его или он таким был? — спрашивает Чарли у очередной клетки.

— Да ведь это жираф! — радуется директор. — Животное такое. Обитает в Африке. Это такая жаркая страна в южном полушарии. Это в...

— Закрыть, — отвечает Чарли. — Все закрыть. Людей выгнать, уродов выпустить.

— Но...

Но нужные оттирают директора в сторону.

— Мой герой! — смотрит Люси на Чарли.

— Пойдемте есть, — говорит тот. — А то грустно очень.

***

Еда быстро прогоняет тоску. Вот только «надо больше жрать» уже совсем не смешно. Скорее, больно. С трудом выбираются из очередного ресторана на улицу. Вечереет и холодает. Дома меняют черные окна на желтые. Фонари кивают Чарли, как одуванчики. Кажется, подойди к любому и кусай от души: наверняка ведь, из колбасы. Чарли осторожно принюхивается... Нет. Получается, даже на такси не догнать. Но как же тогда...

Чарли растерянно озирается. Что-то изменилось. Воздух, что ли? Никто больше не улыбается Чарли. В переулках прячутся люди в форме и с оружием. Кто-то где-то кричит. Злится или больно ему? Или — задыхается? И что-то очень много синих и красных вспышек вокруг.

— Указ опубликовали, — говорит Тридцать Третий. — Нам лучше вернуться домой. Я возьму такси.

Но нет, не берет. Такси проносятся мимо, не замечая господина президента, его супругу, первого советника и охрану. У таксистов злые полузадушенные лица. Да и мало их, совсем почти нет.

До Дома добираются своим ходом уже в темноте. По пути Тридцать Третий набирает еще охрану.

— Куда же столько? — удивляется Чарли, но Тридцать Третий даже не отвечает. Ему, конечно, виднее.