Плен
Глава 17: Палатный плен (Корректировка)
Меня уже перевели из реанимации. Я считался «идущим на поправку», деталью, которую успешно вмонтировали обратно в общий конвейер палаты. Но именно здесь, в окружении таких же бедолаг, я почувствовал настоящий ужас технического одиночества.
В реанимации за тобой хотя бы следят датчики. В палате за тобой не следит никто.
Когда отек стал критическим, я не мог просто нажать на кнопку вызова. Я был вынужден кричать, звать через коридор, пытаясь достучаться до системы, которая уже поставила на мне галочку «выполнено». И когда пришла медсестра, она смотрела на меня не как на экстренный случай, а как на досадную помеху своему субботнему дежурству.
— Дай мне ножницы! — мой приказ прозвучал среди тишины палаты как выстрел.
Другие больные затихли, боясь даже вздохнуть.
— Не положено, — отрезала она. — Лежите, Майор. Хирург приедет с дачи — разберется.
Она ушла, и я остался лежать в этой «палатке выживания». Я смотрел на свои руки и понимал: между мной и спасением стоит всего лишь тонкое стальное лезвие, которое мне не дают «по уставу»
Глава 18: Самостоятельный ремонт
Ночь в больничном коридоре — это время призраков и тихих стонов. Но для меня это стало временем диверсии. Боль в паху уже не просто пульсировала, она диктовала приказ: «Действуй, или сгоришь».
Я поднялся. Каждый шаг отзывался в животе так, будто в меня вшили раскаленную арматуру. Держась за стену, я побрел к вахте. Сердце колотилось в горле.
На посту, уронив голову на скрещенные руки, дремала дежурная медсестра. Та самая, что пару часов назад твердила мне про «не имею права». Рядом с ней, в стакане с карандашами или в лотке, тускло блеснула сталь. Ножницы. Мой пропуск на свободу от боли.
Я двигался как тень. Я был Майором на разведвыходе. Тихо, на цыпочках, затаив дыхание, я протянул руку и выудил инструмент из-под самого носа спящей системы. Она даже не шелохнулась. Для неё это был просто сон, для меня — вопрос жизни.
Вернувшись в палату, я сел на край койки. Руки не дрожали — руки Мастера знают свою работу. Я аккуратно подцепил кончиком лезвия врезавшуюся в мясо нитку. Щелчок. Еще один. Нитки лопались с едва слышным звуком, который для меня был слаще любой музыки.
Как только швы были перерезаны, натяжение спало. Я почувствовал, как в ткани, которые были зажаты в тиски «лобкового плена», наконец-то хлынула кровь. Облегчение не было мгновенным, но оно было ощутимым — будто из котла, который вот-вот должен был взорваться, наконец-то выпустили пар.
Я сам себе сделал «диверсионную операцию». Я сам исправил ошибку хирурга. Я лежал в темноте, сжимая в руке холодные ножницы, и чувствовал: теперь я точно доживу до понедельника. Потому что я снова взял управление своим телом в свои руки.Глава 18: Тишина в понедельник
Сил не было. Ножницы, холодные и тяжелые, скользнули под подушку. Я сжимал их пальцами, как боевое оружие, чувствуя, как пульсирующая боль постепенно сменяется тупой, терпимой тяжестью. Я заснул с ощущением выполненного долга. Я сам провел себе декомпрессию.
Утром в понедельник палата заполнилась звуками «больничного пробуждения». Грохот каталок, бодрые голоса медсестер... А потом в дверях появился он. Хирург. Свежий, отдохнувший, с запахом дачного ветра и уверенностью человека, у которого всё под контролем.
Он подошел к моей койке, привычным движением откинул простыню... и замер.
Его взгляд зафиксировался на разрезанных нитках. Он видел, что «конструкция» изменена. Он видел, что пациент сам вскрыл его работу. Медсестра, стоявшая за его спиной, побледнела, вспомнив мой ночной визит к посту. Она открыла было рот, чтобы начать оправдываться, но хирург поднял руку, приказывая ей молчать.
Он посмотрел мне в глаза. В этот раз в его взгляде не было того интереса, с которым смотрят на петуха с изолентой. В нем промелькнуло нечто похожее на страх... и уважение. Он понял, что перетянул швы. Он понял, что если бы я не взял те ножницы, к утру понедельника он бы оперировал труп или ампутировал то, что пытался спасти.
Он не сказал ни слова. Никаких нотаций, никакого «кто разрешил?». Он просто молча кивнул сам себе, осмотрел спадающий отек и перешел к следующему больному. Это молчание было его капитуляцией перед моей волей.
Я лежал, чувствуя под подушкой сталь ножниц, и знал: я победил систему на её же поле. Я не дождался решения — я принял его сам в точке невозврата.