5 о Славе

В начале осени на северо-западе солнце все еще рано восходит над горизонтом. Воздух становится свежее и чище: из него исчезает летняя какофония запахов, появляется пряная нотка опавших листьев. Слышно, как за окном дворник мерно сгребает их в кучи, как грабли скребут по земле. Ярослав закрывает книгу, аккуратно откладывает ее на место, встает из-за стола. Он полностью одет и готов к выходу.
В коридорах - звенящая пустота, только пылинки танцуют в косых лучах солнца. Под его твердым и уверенным шагом половицы как будто не решаются слишком громко скрипеть, хотя дом старый, и пройти по нему беззвучно невозможно. Повсеместно осколки истории - дореволюционный паркет, фурнитура на парадных дверях, даже оконные рамы. Их нельзя заменить на стеклопакет, хотя зимой от воды сквозь них несчадно тянет холодом. Все остальное, впрочем новое, включая кремовую краску на стенах, ряды одинаковых деревянных дверей, кашпо для коридорных растений. Кое-какую перепланировку власти все же разрешили им сделать. Например, удалось замуровать сквозные проходы в комнатах, оставив вместо этого длинный коридор.
Слава проходит по этажу, и жизнь как будто бы пробуждаешься при его появлении. За стенками начинают возиться, просыпаясь, другие ученики. Там, где уже стихли звуки его шагов, хлопают двери. Он первопроходец, властный дух, обитающий тут с начала времен и само время привыкло его уважать. Слава знает, что он не один на ногах в такой ранний час. Его уже ждут на утренний кофе.
Олег Игоревич гостеприимно распахивает перед ним створку двери, пропускает вперед. Он одет с иголочки, но на нем не костюм. У него свитер благородного густого оттенка, воротничок и манжеты рубашки идеально выглажены, галстук (виндзорский узел), простые брюки и туфли. Богатая обстановка его кабинета приглушает эхо высоких особняковых потолков. Они разговаривают почти шёпотом, чтобы не звучать неуместно громко. У Олега Игоревича кофейный сервиз особой работы, чтобы чашка не сильно звенела, когда ложечка бьется о край. Каждый раз он любезно предлагает Славе молока к кофе, и каждый раз Слава отказывается. На самом деле, это проверка. Олег Игоревич ставит клеймо на человека, который способен разбавить моносортовый кофе молоком или сливками, то же правило касается и сахара. Вкус ничто не должно перебивать.
-Сегодня я заварил Гейшу, - по-светски говорит Олег Игоревич, разливая кофе из большой прозрачной колбы по чашкам. Гейша - это новый сорт, который он открыл для себя совсем недавно.
Больше всего Славу завораживает процесс приготовления, его степенность, как в чайной церемонии. Сначала Олег Игоревич выбирает посуду, и от посуды зависит то, что произойдет далее. Бумажный фильтр, железный чайник с длинным носиком рядом дожидаются своей очереди. Фильтр бережно вкладывается в воронку, чуть смачивается из чайника - воду из чаши слить. Точная пропорция кофе и воды. Носик чайника совершает круговые движения над воронкой, остальное выливается в центр. На весь процесс не более трех минут, но это минуты отточенного совершенства.
Первый глоток они делают в тишине. Лицо Олега Игоревича изображает блаженство. Он различает в кофе оттенки апельсина и бергамота.
-Хороший выбор, - комментирует Ярослав.
-В самый раз для такого утра.
Ярослав с удовольствием поговорил бы еще о кофе или о каком-нибудь другом ничего не значащем предмете, но мучительно не может подобрать слов. В словах он скуп, не любит произносить их просто так и не выносит информационного шума, но экономика, бизнес и финансы увлекают его еще меньше, так что он делает один затяжной глоток.
Олегу Игоревичу это нравится, что Слава ведет себя как настоящий сомелье. Еще больше Олегу Игоревичу нравится, что Слава способен довольно быстро разобраться с ситуацией в экономике, бизнесе и финансах. В общем-то, Слава в чем угодно может разобраться довольно быстро. Для него во вселенной гораздо меньше загадок, чем для всех остальных, ведь его мозг работает особенным чудесным образом. Никак по-иному, как чудесным, вундер, ребенком Славу назвать было нельзя - прилежный и сообразительный мальчик, разве что слегка нелюдимый. Теперь он уже юноша, но способносетй, как опасался Олег Игоревич, не растерял, что придавало ему ценность бриллианта.
Утренние беседы редки, но продолжительны, занимают обычно часа два. За это время Ярослав оставляет своему патрону рекомендации, как лучше поступить с активами и инвестициями, партнерами и чиновниками. Формально считается, что Олег Игоревич уже 12 лет заботится о благополучии Ярослава, с тех самых пор, как взял его к себе четырехлетним мальчишкой, и примерно столько же владеет частной школой для талантливых детей, но Ярослав, вполне обоснованно, считает себя опекуном этого дома и всего, что находится под его крышей. Много лет назад, посоветовав Олегу Игоревичу сделать первое вложение, он нашел деньги, чтобы у них, и у всех, кого Олег Игоревич считал своими учениками, появился отдельный дом. Теперь его содержание - вопрос, о котором в первую очередь болит душа у Ярослава, его личная ответственность, раз уж с него все повелось. В таком деле нельзя ни на день сделать перерыв. Часть его внимания всегда обращена к новостям, к малейшим шелохновениям мира, даже когда Ярослав плывет дистанцию в бассейне или ест свой завтрак. Даже когда он делает лабораторную работу в паре с кем-то, стоит на волейбольном поле или ждет школьный вечер, он думает о том, что в его доме все должно быть в порядке, каждому всего хватить. Он словно бы растворен в стенах, в самой атмосфере. Зато и получил среди ребят прозвище Полтергейст.
Обычно полтергейстом называют разрешительную злую силу, которая с грохотом прокатывается по помещению, переворачивая в нем все, с чем столкнётся. Импульс ослеплённой ярости. Ярость, как она есть, лишенная причины и объекта, чтобы обрушиться на него всей силой. Наверное, поэтому полтергейсты пугают особенным страхом - безвыходностью, но самое обидное - беспричинностью. Как можно искоренить то, у чего нет корней? Остаётся только мириться.
В отношении Славы несправедливым было все. Он не проносился вихрем по коридорам, не крушил все на своём пути, и уж точно не являлся олицетворением ярости. Он был тенью, беззвучно скользящей по стенам, легчайшим дуновением ветра, призраком своего имени - оно было более осязаемым, чем все его существование. Из года в год, из семестра в семестр, изо дня в день на привычном месте - каждый, заходя в школу, видел его на вершине рейтинга. Вечный пример, вечный идеал. Несуществующий ученик из инструкций по заполнению бланков, который никогда не делает ошибок.
В нем никогда не было сильного чувства: он не выходил из себя, не смеялся до слез, не злился до багровых пятен, не спорил до хрипоты и даже не обижался до опасной неживой бледности. Все его - ровный низкий голос (то ли скучный, то ли скучающий), глаза - застывшие озёра. Через корку льда видно глубину, видно замершую жизнь, но пробиться к ним невозможно. Он сам, как будто водянистый, всегда в голубом, и даже белёсые волосы кажется отражают этот цвет, утечёт сквозь пальцы при любой попытке нарушить покой его застывшей души.
Он носил на себе ауру потусторонности. Слава как будто знал нечто такое, что было недоступно всем остальным, обладал силой, которую не постичь. Его магическое величие отшвыривало от него всякого, кто шёл с недобрым намерением, поэтому в лицо он никогда не слышал о себе «Полтергейст» и всех тех нелепых, издевательски насмешливых историй, которые сочинялись в его честь.
Он стал героем местных анекдотов, которые рассказывались, чтобы отвести душу после сложной контрольной. Неисчерпаемая тема для стендапа перед публикой, которая слишком увязла в нервозности насущного, но неизменно живо реагировала на новые похождения полумифического персонажа, потерявшегося во времени Славы. Отдельно остроты забаве придавало правило - Ярослав не должен был этого услышать или об этом узнать, ведь насколько смешными были для окружающих эти истории, настолько же преступным казалось над ним шутить, так что участникам подпольного клуба юмористов приходилось соблюдать особенную осторожность. Впрочем, одного они могли не бояться - что кто-нибудь перескажет Славе их остроты. Он практически ни с кем не общался.
Ярослава никто не мог назвать злым или противным, или другим образом заслужившим насмешки. Просто он был непонятный и странный. Настолько чуждый, что иным образом принять его было невозможно.