Глава 26. Северный разлом. Часть 2.

Снег давил со всех сторон. Он забивал рот, уши, глаза. Он был тяжёлым и мокрым, как грязная ткань, и в первые секунды казалось, что воздуха больше не будет.

Эмили пришла в себя от боли в боку и от того, что кто-то рядом двинулся. Она не слышала слов — только глухие звуки, как через стену. Руки сами искали опору. Пальцы натыкались на камень, на ледяную крошку, на снег, который не хотел отпускать.

Она вырвалась наружу рывком, вдохнула — и воздух вошёл резко, как удар.

Темно.

Не абсолютная, но плотная темнота, где свет есть только кусочком: тонкая щель где-то сверху, маленький обрывок серого дня, который пробивался через трещину в завале. Всё остальное — камень и снег. Пещера, выдавленная обвалом, как пустота под крышкой.

Эмили поднялась на колено и провела ладонью по рукаву. Липко. Потом по боку — и ладонь стала тяжелее, как будто в ней лежал тёплый металл.

Она посмотрела на пальцы: кровь. Тёмная в этом свете, почти чёрная.
Лицо на секунду исказилось — не от паники. От раздражения. От того, что это произошло.

Она сжала ладонь в кулак, спрятала её в ткань плаща и заставила себя выпрямиться.

Шаги рядом — короткие, уверенные.

Леви уже стоял. Он не качался и не «приходил в себя». Он просто оказался на ногах, как будто падения не было.
Его силуэт перекрыл узкую полоску света.

— Ранена? — спросил он.

Эмили подняла голову. Её глаза в полумраке казались темнее, волосы прилипли к щеке и шее от снега.

Она быстро провела рукой по боку ещё раз, будто проверяя ткань. Сжала зубы.

— Всё нормально, — сказала она.

Леви не отреагировал словами. Он просто перевёл взгляд с её лица на её руки. На то, как она держит одну ладонь ближе к боку. На то, как она стоит чуть не так, как обычно.

Потом повернулся к завалу.

Снег здесь был слежавшийся, плотный. Камень сверху давил так, что даже мысль «разгрести руками» выглядела идиотской.

Леви приложил ладонь к поверхности, попробовал надавить. Ничего. Только крошка посыпалась.

Снаружи донёсся голос. Глухо, но отчётливо, как будто трещины в камне специально проводили звук внутрь.

— Эй! Вы живы?!

Хандже.

Эмили сделала шаг к завалу, но Леви ответил первым, не меняя положения.

— Живы! — крикнул он. — Завал плотный. Раскапывать бессмысленно.

Там, снаружи, на секунду стало тихо — как всегда, когда человек быстро считает потери и варианты.

— Титанов убрали, — сказала Хандже Зое, и голос у неё был непривычно собранный. — Но у нас много раненых. И много потерь. Нужно возвращаться.

Эмили закрыла глаза на долю секунды. Потери — это не слово. Это имена, которых уже не будет рядом.

— Справитесь? — спросила Хандже. — Сможете выбраться?

Леви посмотрел вглубь пещеры, туда, где камень уходил в темноту и где воздух был чуть «живее» — как будто там есть ход.

— Пойдём по внутренним ходам, — ответил он. — Найдём выход через пещеру.

— Хорошо, — сказала Хандже. — Тогда мы уходим. Постарайтесь не умирать там, капитан.

Ещё несколько звуков: команды, металл, шаги. Потом всё это отдалилось и растворилось. Осталась только тишина под снегом.

Эмили стояла и чувствовала, как в ней поднимается тяжесть, которая не про кровь и не про холод.

Операция провалена.

И первой мыслью, как всегда, пришло самое простое и самое жестокое: из-за меня.

Она проглотила это и заставила себя смотреть вперёд.

Леви двинулся вглубь. Не оборачиваясь, но и не ускоряясь так, чтобы не оставлять её позади.

— Идём , — сказал он.

Эмили пошла.

Первые метры были относительно ровными. Камень под ногами скользил, местами была наледь. Свет из щели быстро оставался позади, и мир становился чёрно-серым.

Эмили старалась не разговаривать. Не потому что нечего сказать — потому что если она начнёт, голос может сорваться в то, что она не покажет при Леви: в вину, в дрожь, в страх. А она не хотела показывать слабость.

Но тело выдаёт лучше слов.

Бок тянул вниз. Дыхание стало коротким. Не из-за паники — из- за боли. Она ловила вдохи и делала их глубже, но грудь отвечала сопротивлением.

Леви услышал это. Он всегда слышит.
Он остановился в узком месте и повернул голову.

— Ты дышишь как человек, у которого «не всё нормально», — сказал он.

Эмили не остановилась. Прошла мимо него боком, стараясь не задеть рану.

— На холоде все так дышат, — бросила она.

Леви пошёл рядом. В темноте его лицо было почти не видно, но Эмили почувствовала взгляд — не пристальный, а оценивающий.

Они прошли ещё немного. Проход сузился, пришлось идти боком. Эмили задела боком выступ — ткань натянулась, и боль ударила так, что у неё на секунду потемнело в глазах.

Она опёрлась ладонью о стену, сжала зубы, выровняла дыхание и пошла дальше, как будто ничего не было.

Леви остановился.

— Стой, — сказал он.

Эмили сделала вид, что не услышала.
Леви повторил, ближе, ниже:

— Стой.

Она остановилась.

— Ты правда думаешь, что я не слышу? — спросил он.

Эмили подняла подбородок.

— Я в порядке, — сказала она.

Леви сделал шаг ближе. Не угрожая, просто сокращая дистанцию. Его взгляд на секунду задержался на её руке, на том, как пальцы прижаты к боку слишком аккуратно.

— Убери руку с бока, — сказал он.
Эмили не двинулась.

— Капитан—

— Убери, — повторил он, и в голосе появилась сталь. — Сейчас.

Эмили выдохнула и неохотно убрала ладонь. Ткань на боку потемнела. Даже в полумраке было видно, как сквозь нее предательски просачивается кровь.

Леви посмотрел. На секунду челюсть у него напряглась — не от злости, от реакции.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Царапина, — сказала Эмили.
Леви молча потянулся к краю её рубашки.

— Не надо, — сказала она резко.

— Надо, — ответил он и рванул ткань.

Звук в этой тишине был громкий. Рубашка разошлась по шву, дальше — грубо. Никакой аккуратности, только скорость: чем быстрее он увидит рану, тем меньше шансов, что она свалится через десять минут.

На руке — рваная рана, ссадины, кровь уже подсыхала, но края были живые. На боку — глубже. Не смертельно, но достаточно, чтобы терять кровь и силы.

Эмили отвела взгляд. Её лицо стало жёстче, как будто она собиралась выдержать не перевязку, а суд.
Леви выругался тихо. Не на неё — на ситуацию.

Леви достал бинты. Руки работали уверенно, быстро, без суеты. Он прижал ткань к боку сильнее, чем хотелось бы Эмили. Боль ударила так, что у неё вырвался короткий вдох.

— Терпи, — сказал Леви. Не сочувственно. Практично. — Если остановим кровь, ты дойдёшь.

Он затянул повязку. Проверил натяжение. Сделал узел. Потом перевязал руку — плотнее, чем она бы сделала это сама.

Эмили смотрела в стену. Чувствовала, как у неё под кожей поднимается злость — на себя, на ситуацию, на то, что её поймали.

Леви поднял на неё взгляд.

— Хватит изображать из себя героя. Ты человек. И если ты потеряешь сознание по дороге, я тебя не понесу.

Эмили сжала пальцы, но спорить не стала.

— Идём.

Они пошли дальше.

Темнота впереди стала менее «глухой». Воздух чуть тянул — холоднее, подвижнее. Значит, где-то есть выход или трещина наружу. Это было единственное, что держало темп.

Эмили шла молча. Внутри у неё всё равно крутилась одна мысль: люди там, снаружи, уходят с потерями. И она видит эти потери не глазами, а цифрами — потому что так проще. Потому что если начать видеть лицами, она здесь остановится.

Через какое-то время она сказала, почти не осознавая, что говорит вслух:

— Снова клетка.

Леви остановился на полшага.

— О чём ты? — спросил он.

Эмили не посмотрела на него.

— Неважно, — сказала она. — Мысли вслух.

Леви не стал выдавливать ответ сразу. Он просто пошёл дальше, но её слова не отпустил. Это было слышно по тишине между ними: она стала плотнее.

Прошло ещё минут двадцать. Время здесь мерялось шагами и болью. Эмили начала дышать тяжелее. Не «плохо». Просто тяжелее. Она это ненавидела: тело снова делало её видимой.

Леви в какой-то момент сказал, будто возвращаясь к разговору за штабным столом, как будто сейчас у них обычная прогулка, а не пещера под снегом:

— Хандже расстроится. Ей теперь нечем будет хвастаться на зимнем собрании в Митрасе.

Эмили застыла.

Не надолго. На долю секунды. Но в темноте, где нет лишних движений, и доля секунды — как звук.

Леви тоже остановился, и в этой остановке было ясно: он специально сказал это. Не чтобы пошутить, поддержать разговор или отвлечься от ситуации. Чтобы увидеть реакцию.

Она медленно выдохнула, как будто возвращала себе контроль.

— Операция провалена, — сказала она. — Это моя вина. Из-за моих расчётов люди пострадали.

Леви посмотрел на неё.

— Мы оба знаем, что это не «твоя вина», — сказал он. — Каждый знал, на что идёт.

Эмили не повернула голову. Но плечи стали чуть жёстче.

Леви сделал шаг ближе, опираясь ладонью о камень рядом с ней, перекрывая путь назад не телом — пространством.

— Ты странно реагируешь на всё, что касается столицы, — сказал он.

Эмили остановилась на секунду, потом продолжила идти.

— Тебе показалось, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие в голосе.

Леви не отстал.

— Мне редко что-то кажется, — сказал он.

Эмили стиснула зубы. Внутри поднялось раздражение — даже не на него, а на то, что он копает туда, куда она привыкла не пускать никого.

— Сейчас не время, — сказала она.

— Сейчас самое время, — ответил Леви.
— Потому что мы под снегом, у нас нет отрядов, нет Эрвина и нет места, где ты можешь спрятаться за свои задачи. Только ты и то, что ты тащишь с собой. И я не дам тебе уйти от ответа.

— Я тащу раненых, потери и провал операции, — сказала она. — Вот что я тащу.

Эмили отвернулась и пошла, потому что спорить стоя — значит замерзать. Леви пошёл рядом. В темноте его присутствие ощущалось не телом, а тем, что от него невозможно «отвести» тему.

— Ты странно отреагировала на письмо, тогда, в кабинете Эрвина — продолжил он. — Ты сразу поняла, от кого оно. Посыльный не говорил, что его отправил главнокомандующий полиции. И потом на собрании, когда Хандже вспомнила про столицу и сейчас. Это не похоже на совпадения.

Эмили не отвечала.

Леви выдержал паузу, потом сказал фамилию, будто вырезая его ножом в камень:

— Дорн.

Эмили остановилась.

Сердце ударило сильнее. Рука сама потянулась к бинту, но она заставила себя не трогать его. Любое движение — слабость. Любое движение — доказательство.

— Откуда ты... — начала она и осеклась.

Леви посмотрел на неё в упор.

— Я спрашиваю ещё раз, — сказал он. — Что тебя связывает Митрасом и с начальником полиции.

Эмили молчала. Долго. В голове всплыли не слова Леви, а голос брата: лишняя, мешаешься, наконец-то уберут. И голос отца — спокойный, будничный, как приказ.
Она не собиралась приносить это сюда. Она слишком долго строила себя заново, чтобы одной фразой вернуть всё назад.

Но в пещере некуда было уйти. Здесь нельзя было спрятаться. Особенно от взгляда Леви.

Леви снова заговорил — уже не давя громкостью, давя смыслом:

— Ты мне должна, — сказал он. — Бой, желание. Ты сама тогда выбрала проиграть.

Эмили усмехнулась коротко.

— Это было давно.

— Не так давно, чтобы об этом забыть, — ответил Леви.
— Мне нужна правда. И лучше тебе сказать по-хорошему. Иначе я узнаю сам. И когда узнаю — будет хуже. Потому что тогда это станет делом корпуса.

Эмили сделала вдох, и боль в боку напомнила, что у неё нет времени.

Она подняла на него глаза. Серо-зелёные, упрямые.

— Эмилия Дорн, — сказала она наконец. — Моё полное имя.

Слова прозвучали ровно. Но после них стало тише, чем было.

Леви замер. На секунду — и в этой секунде будто перестроилась вся картина.

— Вот значит как, — сказал он.

Эмили не кивнула. Просто держала взгляд.

— Да, так.

Леви сделал полшага ближе.

— Питер Дорн, — произнес он медленно. Это был не вопрос, утверждение.

Эмили подняла на него глаза. И в этом взгляде было всё: сопротивление, страх, злость на себя за слабость и решение не падать обратно.

— Он мой отец.

Леви посмотрел на неё так, будто оценивал не эмоцию, а последствия.

— Тебя искали? — спросил он.

— Да, — ответила Эмили. — Тогда.

— А сейчас?

Эмили помолчала.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Но если бы он знал, где искать, я бы тут сейчас не стояла.

Леви коротко выдохнул. В этом выдохе было раздражение — не на неё. На то, с чем теперь придётся иметь дело.

Они прошли ещё немного. Воздух становился холоднее, значит, выход близко. Где-то сверху слышался слабый свист ветра. Пещера «дышала».
Леви остановился и посмотрел на неё внимательнее.

— Сколько людей знает? — спросил он.

Эмили выдохнула.
— Никто, — сказала она. — Кроме тебя.

Леви выдержал паузу.

— Эрвин не знает?

Эмили качнула головой.
— Нет.

Леви сделал шаг вперёд, потом остановился снова.

— Тогда слушай, — сказал он. — Если это всплывёт через других, это ударит сильнее. По тебе. По Эрвину. По всему корпусу.

Эмили подняла на него глаза.

— Я понимаю, — сказала она.

— Нет, Эмили— сказал Леви. И это было жёстче, чем просто «нет». — Ты понимаешь лишь часть, а я вижу картину целиком. Если твой отец решит, что ты — его собственность, он попытается это вернуть. Через бумаги, через угрозы, через «влияние». И если он поймёт, что ты полезна разведке, он попробует сделать из этого рычаг.

Эмили проглотила ком в горле.

— Он не узнает... — начала она.

Леви перебил:

— Не говори, если не знаешь наверняка. Люди как твой отец могут всё, если захотят. Они делают это тихо. Без крови. И всё равно кто-то умирает.

Эмили отвела взгляд.

— Я не позволю, — сказала она.
Леви смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то неприятно трезвое.

— Это не в твоей власти, — сказал он. — Иногда это просто происходит вокруг тебя.

Эмили шагнула вперёд, но тут же замедлилась: боль в боку снова потянула вниз. Она сжала пальцы на плаще.
Леви заметил. Подошёл ближе и коротко коснулся края бинта — проверяя, не пропиталось ли сильнее. Прикосновение было деловым, быстрым.

— Держится, — сказал он. — Не ускоряйся. Рванёшь — снова откроется кровотечение.

Эмили кивнула. Она ненавидела, что ей нужно кивать.

Впереди появился серый свет. Тоньше, чем хотелось, но настоящий. Трещина в камне, из которой тянуло морозом и ветром. Выход.

Леви подошёл, проверил край ладонью.

— Пролезем, — сказал он.

Эмили посмотрела на щель и почувствовала облегчение — злое, осторожное. И сразу следом — страх.

Потому что снаружи снова будет мир, где её имя может весить больше, чем её жизнь.

Эмили сделала шаг. Бок отозвался болью, но она не остановилась.

Леви пропустил её вперёд не «из вежливости» — из расчёта: если она полезет первой, она не будет ждать, пока её подтолкнут. И он не будет терять секунды на борьбу с её упрямством.

Она протиснулась наружу, зацепив ткань о камень, вдохнула морозный воздух и на секунду закрыла глаза.

Леви полез следом.

И когда их лица впервые за долгое время снова увидели не камень, а дневной свет, Эмили поняла: клетка не исчезла.

Она просто сменила форму.

А Леви понял другое: теперь у него есть имя. И это имя будет требовать решения.