шестая. монолог валентина

Последний монолог Валентина. Им заканчивался ЧЗБ.

***

Валентин

В обществе Капитанов испокон веков считалось, что есть две вещи, которых стоит бояться — море и Бог. Если со вторым всё понятно, то с первым к пониманию ты приходишь очень поздно. Только после службы во флоте многие из Капитанов понимали, что перед морем, как перед Богом, — живет благоговейный страх. Потому что оно вмиг лишает жизни.

Бог умер для меня, когда умерли родители. Я отказывался верить, что Бог создал мир, в котором ребенок может остаться один. Капитанство в свою очередь давно не соответствовало своему статусу религии-панацеи. Оно не лечило душу. Однако оно давало покой. Может, это еще раз подтверждало, что я Капитан и родился от Капитана. Мне всегда было легче смотреть на море, чем в небо. Когда я видел море, я понимал: это мой дом.

Часто я мечтал о мире, где мы все вместе. Беззаботно смеемся, едим дыни, везде вода... Солнце блестит на волнах. Соленый бриз целует шею. Бирюзовые волны находят друг на друга, и у берега бегает белый пес, пытается догнать альбатросов и чаек. Рядом Освальд в белой, парадной, фуражке с лентами и матроске пытается поймать ракушки ногой. По мелким волнам проносятся, хохоча, в молочных купальниках Винсента и Найджел. Пока они обрызгивают друг друга водой, горизонт прорезает белоснежная яхта с надписью «Премудрость». На носу стоит крохотная девушка в большой белой шляпе — Софи, подняв руки вверх навстречу ветру. Она посылает кокетливый воздушный поцелуй мужчине у руля. А у руля — в парадной капитанской форме Элиот.

Им кто-то свистит. Этот кто-то — Келси. Он радуется за них, как за себя. Белые брюки отвернуты у него до колен, но он всё равно их промочил — концы темнеют. Мускулистые ноги ласкает пена. Белая сорочка под пиджаком трепещет на ветру, обнажает накаченную грудь, где густо вьются русые волосы. Золотые кудри на голове путаются, лезут в глаза, он лениво их убирает. Зовет меня: «Пойдем. Пойдем поплаваем, Вал», — и я иду за ним беспрекословно. Моя белая одежда сливается с белизной солнца и пены, я становлюсь морем, и Келси становится им. Так выглядит моя мечта. Так выглядит наш Компас.

Члены нашего общества, Лиги Компаса, верили, что пришли из моря. Морем мы считали родину, имя которой Компас. Там обитала наша душа до рождения. Компас — это место где-то в пространстве, невидимое и недостижимое. По памяти оно иногда возникает у нас в голове и выглядит оно у всех по-разному.

Освальд видел свой Компас как море на закате, с лиловыми волнами. На розовом небе тлели месяц и звезда. Компас Найджела был солнечным и соленым, внахлест бирюзовых прозрачных волнах. Там дули пышные ветра, пели чайки. Бортики сглаживались и мякли. Их мял ветер, прибой, и дышалось так легко, точно дома. Таким же был Компас Винсенты. Говорят, одинаковые Компасы бывают лишь у предназначенных друг другу Капитанов. Одинаковое представление о Компасе говорило о том, что мысли таких Капитанов живут в одном мире. Пришли из одного мира. И всегда были вместе там. Компас Винсенты, как и Найджела, был солнечный, торжественный и боевой. Судно на больших белых парусах проваливалось между синими волнами. Свет мчался по настилу яркой полосой и сменялся тенью...

Мой же Компас всегда пребывал в тени. Там всегда царила ночь, мерзлая и сырая пасмурность. Корабль качало, штормило. Рычали волны, не переставал лить дождь. Не даром ведь говорили, что Компас отражал дух, настрой, характер. Как был удивлен я однажды, когда узнал... что я не один такой. Я встретил такой же, как я, корабль в ночи под звездами Трои.

В той ночи царила приятная прохлада, штиль. В черном мраке — впервые, наверное, спокойном, родном — поблескивало что-то. Будто мигали звезды. Сверкали и гасли. Потухали и зажигались вновь. То красные, то оранжевые, то золотые. Они блуждали сквозь веревки мачт. Звали меня, хихикали. Сияли зеленым, синим, пурпуром на безмятежной поверхности. Потом я понял, я увидел то, что не видел никто. Меня принял Компас с невозможным явлением — радугой в ночи. Меня принял Компас, чья тьма рождалась не в агонии, а в умиротворении. Покое. Этот корабль подал сигнал. Засиял всеми фонариками и лампочками. Небо озарилось, окрасилась радугой морская гладь. Корабль подал знак. И мой Корабль пошел за ним беспрекословно.

Этот корабль плутал, блуждал. Честно, казалось, это был пьяный корабль. Но пьян он был не от вина — а от вины. От чего-то, что топило его изнутри. Этому кораблю не надо было сталкиваться с айсбергом. В его сердце уже сидел осколок льда. И вместо «Сен-Лорана» на корме у него гласило «Навсегда», как и завещала в сказке Андерсена злая королева.

Все взрослые были детьми, которых защитили и которых не защитили. Он принадлежал ко вторым. Я принадлежал ко вторым. Если он так и говорил: «Мне не повезло», я, наоборот, очень не хотел признавать свою неудачу долгое время — наверное, поэтому я так отреагировал на «Лаки». Но в какой-то момент я понял, что отличаюсь от тех, кого успели защитить. Я думал, в отличие от тех защищенных, по-другому. Потому что те стояли под солнцем на корме корабля. А я был за бортом, и меня утягивала вниз ледяная воронка.

Всех тянуло на дно прошлое, о котором сложно говорить. Я не хотел говорить, что у меня умерли родители. Не хотел выглядеть неудачником. Элиот раскатывал на карете, хвастался прической, новыми часами. Шарль поражал всех своим оперным голосом и внешним видом — двухметровый, белый, как ангел, с прозрачными глазами, поет. Герману можно было ничего не делать днями, неделями, потом всё равно со всем разбирался его папа. Я поддерживал своих друзей и закапывал в себе зависть. Она сжирала мою душу.

Я улыбался Шарлю, а про себя думал: сорви себе голос, сорви. Благодарил Элиота за то, что подвез, а провожал с надеждой, что карета разобьется. Я виделся с Германом, который даже не говорил своему отцу «спасибо», и усмехался: «Скоро ты поймешь, что такое, когда нет способного купить вторую жизнь отца». А потом я не мог глядеть в зеркало, зная, что у человека в отражении иногда мелькают такие мысли.

Я никогда не был таким человеком. В детстве, я помню, я не был таким. Комнатного паука я не давил ногой, а ловил в бумажку и аккуратно вытряхивал на крыльцо. Я никогда не кидал вещи, не терпел, когда они валялись на полу. Всё всегда останавливало меня и цеплялось за рукав. Несчастный садовник у нас дома, темнокожая девочка у соседа-графа, бездомные собаки, кошки, стоптанная трава, цветы, недоеденный кусок хлеба. Всё говорило: Капитан, помоги, сохрани, избавь от муки... Ведь ты знаешь, что любой, падая сюда, наполняется страхом. Тут всё неумело повторяет высшую реальность, но это всё — тень, неразличимое факсимиле... копия... Так помоги! Этот общий страшный вой мира так мучил меня всё детство, потому я плакал, сам не зная почему (то есть, зная почему — потому и плакал), по ночам, беззвучно, чтобы никто не услышал. Я хотел помогать всем. Я держал душу нараспашку. Но потом превратился во взрослого, которому на всё плевать.

Я знал, кто сделал это со мной. Это сделал тот же мужчина, что убил маму с папой. В день их смерти я видел его в полуосвещенном коридоре. Помешала молния, которая озарила его изуродованный лик. Смуглое лицо, с чертами морального вырождения. Я помнил, как он ухмыльнулся и исчез. Я выбежал на улицу и увидел наш дом. В родительском окне развевались занавески.

С тех пор я очень многое не мог. Ни смотреть на занавески, ни гулять в дождь или ночью, ни доверять людям. Я не мог. Я шел, думая, что я постоянно в тени. Однако оказалось, что... Иногда, чтобы увидеть солнце, нужно повернуться к нему лицом.

Келси был солнцем. Он всегда громко смеялся. Любил отвечать, не поднимая руки. Его бы всё равно услышали из-за звучного голоса. В него влюблялись учительницы, он был любимчиков светских львиц. Они платили ему баснословные деньги за платья, которые никогда не надевали, потому что платили не за изделие, а за его улыбку. Он никогда не транжирил, на что-то копил. Иногда мог побаловать себя какой-то красивой одежкой. Приходил на пары в ярко-розовым пальто. В особые дни надевал замшевые лодочки с бантами на пятках, в очень особые — разбивал кому-то этой лодочкой нос.

В бытность студентом, чтобы продать платье на выставке, он повесил табличку «последний экземпляр». Сказал нам с Элиотом взять под руку каких-нибудь девушек — создать эффект присутствия — и разговаривать о чем-то. Тут же нас окружили четыре солидные пары. Все остальные платья — и то, с табличкой — улетели вмиг.

Келси рассказывал, как в десять лет сшил кузине костюм из платья и мантии, но вместо благодарности получил только упреки суровых генералов-дядей. «Послушайте, — парировал он, — ведь было бы очень здорово, если бы я мог шить платья в школе, а не собирать стулья. Если так нужно собрать стул, неужели нельзя попросить об этом кого-то, кто умеет собирать стул?»

Ему отвечали: «Ты же мужчина, Келси, ты сам должен это уметь. Что ты будешь делать, когда тебе придется сделать что-то своими руками, а ты даже инструмент в руке держать не сможешь?»

Он вопросительно склонял свою кудрявую белокурую умную голову, точно его спрашивали, состоит ли из воды море, и невозмутимо говорил: «Так я продам платье и куплю готовый стул». Он понял в десять лет то, до чего люди не могут дойти по за всю жизнь.

Когда ты занимаешься тем, что ты любишь, тебя не остановить. Того, в чьем сердце пылает огонь, не потушит даже самая страшная буря. Келси упрекали в том, что мода — это не мужское занятие. Смеялись над тем, что он носит розовый цвет. Усмехались с цен и перешептывались у витрин бутика. Однокурсники болтали: «Такие деньги тебе не заплатит ни одна аристократка». Келси отвечал спокойно: «Конечно. Мне заплатит её муж».

Несмотря на то что многие его критиковали, они лицемерно пытались пробраться к нему, кольнуть в сердце. Им нравились его рассыпающиеся кудри, мускулистое тело, спрятанное под одеждой, ключицы, широкая спина. Им нравилась его известность, связи, оружейные заводы и миллионы его отца на счету в Швейцарии. Им не понравился бы он, скрытный, обидчивый, по-военному бритый, с полоской красных прыщиков на том месте, где сейчас выточены острые скулы. Он, обделенный любовью убитого горем холодного отца. Он, страдающий от чего-то, что он никому не рассказывал. Эти люди искали, как бы им воспользоваться. Выйти за него и в американскую элиту. Познакомиться через его рукопожатие с кем-то из богемных кругов. Выпросить скидку на платье. Позабавиться. «Поматросить и бросить». Но для меня — и для многих других, Элиота, например, Оса — он был больше всего этого. И для меня лично он был не просто человек, а мир.

Я был не просто его приятель. Я был его должник. В другой жизни — а я знаю, она была — я был его соратник. В другой жизни мы бились плечом к плечу под палящим солнцем. В другой жизни я умер за него. Честно? Я был готов умереть и сейчас. Однако я знал, что ему не нужна была моя смерть. Ему нужна была моя жизнь. Как я и говорил, не сложно умереть, сложно жить без мыслей о смерти.

Да, в этой жизни военные подвиги Келси не гремели по миру. Он пошел в Военную академию только ради отца. Возможно, и модельер из него никакой, и на самом деле он был очень далек от своего античного предка. Из оставшегося от него у Келси была только такая же уязвимая пята. Но позади его боевой фигуры всё также покачивались тени эллинских кораблей, и я их видел.

Именно этот человек согрел мою мерзлую безмолвную юность, которая была и оставалась иссушенным океаном слез. Он протянул мне руку, когда никто мне не помогал, когда все обо мне забыли, ведь я уже был не мальчик, а совершеннолетний парень. Все подумали, да ничего, выплывет, куда денется. А я слонялся по кораблю, желая сброситься и даже сбросился. Несколько лет назад я был готов умереть.

Тогда я практически впустил море в легкие, как из-за борта вылетел круг — и мужчина. Он завис в воздухе ласточкой, сгруппировался и вонзился в воду как пуля. Моим спасителем оказалось самое лучшее произведение Адама и Александрии Лаферсон.

Келси мне помог, когда я впервые приехал в новую страну, терялся в университете. Я не знал, как платить за квартиру, где обедать, как экономить на воде, где заказывать молоко, чтобы не помереть от брюшного тифа. В Келси все видели свет, которого нет ни у кого. Свет, которым он сияет до сих пор. Просто существуют такие люди-маяки. Они светят, точно не зная, для кого, почему и зачем. Маяки не бегают по морю в поиске потерянных кораблей. Они просто стоят и светят. Тот, кто ищет свет, всегда найдет их. А человеку-свету главное — выстоять и победить.

А такие, как Келси, не могут не победить. Победа была заложена в имя «Келси». Со староанглийского «Келси» значило «победа корабля». А имя его Корабля, как по заказанному, звучало как «Сен-Лоран», святой Лаврентий. Много веков назад лавровый венец — символ славы, победы или мира — огибал его лоб. В той жизни он был лучшим из ахейцев. А в этой — лучшим из Капитанов.

Келси, Ахилл, Александр... Все эти имена принадлежали как будто одному естеству, древнему и связанному с Богом, и общая привычка — быть лучшим, быть первым, золотым — только подтверждала его участие в этой гениальной эстафете... Этот путь напророчили ему при рождении в этот мир и до него. И как он был избранным, он всё также остается им — пламя, солнце и огонь. Огонь, который меняет жизни других людей к лучшему. Огонь, за которым идут толпы. Огонь Спасителя.

Со стороны сказанное могло прозвучать чересчур пафосно или слишком искренне. Но, цитируя Келси, повторюсь: лучше чересчур искренне, чем хоть немного фальшиво. Меня часто упрекали в том, что то, о чем я говорю — не дружба, а подлость. А я считаю, что только циничное отношение к дружбе делает ее подлостью. Есть люди, которые больше, чем друзья. Они соратники. Они половины одной души, как объяснял Платон, просто их когда-то давно разделили.

Если тебе везет найти в этой жизни половину себя, то жизнь становится цельной. Осмысленной. Признание этому человеку прозвучит как: «Мне кажется, моя душа грелась с твоей еще до начала времен». А этот человек тебе скажет в ответ: «Ты — потерянная часть души моей. Ее я и назвал Кораблем». Порой твоем Кораблем может стать просто чья-то улыбка.

До десяти лет я считал, что моим Кораблем всегда будут родители. Мама брала за одну руку, папа за другую, они подхватывали меня, и я летел над ступенями, как бабочка. Папа дул мне в живот, издавая смешные звуки. Мама целовала в щеку и укладывала спать. Я бы отдал всё за тихий Новый год с ними, я не попросил бы ни одного подарка. Они были подарком, который я не успел оценить.

В том возрасте я не мог соизмерить, как сильно их смерть повлияла меня. Если честно, я как будто ничего не заметил. Для меня тогда они просто пропали. Не знаю, уехали отдыхать на красивом большом лайнере без меня. Масштаб боли от их потери я измерял не своей болью, а болью тех, кто был вокруг. Все плакали, и я думал: о, у них произошла трагедия. А они плакали из-за того, что трагедия произошла у меня. Я понял всё потом, и, когда понял, что-то умерло и от меня самого.

Их смерть оказалась больше, чем я. Она меня накрыла как девятый вал и унесла в девятый круг ада. Лишила голоса. Радости. Я остался по-настоящему один. Их смерть была чем-то, о чем я не могу говорить до сих пор. В отличие от родственников, я не всегда поминал родителей, не посещал кладбища, не молился о них. Не всегда ставил свечку, потому что не ходил в церковь. С остатками родственником я никогда не говорил о маме и папе, я о них молчал. Они жили в моем молчании, потому что они ушли в тишине.

Скорее всего, причина, по которой я так и не набрался смелости вылечить свою душу у врача, это потому что страдания были единственным, что связывало меня с прошлым. Избавление от тоски и разъедающей душу боли означало бы, что вместе с печалью уйдет последнее, что они оставили для меня. Я должен был грустить, отдавая им таким образом дань. Моя грусть служила их памятью.

Однако однажды Келси спросил меня: «Неужели ты думаешь, что люди, которые жертвовали всем ради твоей улыбки, хотели, чтобы ты всю жизнь грустил?» Тогда мои глаза обожгли слезы. «Солнце далеко, но оно всё равно светит, — продолжал он. — Твоих родителей нет, но ты чувствуешь их дух. Потому что их дух — это ты. Почему бы тебе этим духом не воспрянуть, Вал?» Это... было самое мотивирующее и оригинальное «не грусти», которое я когда-либо слышал.

То, что он сказал, было правдой. Мама с папой ушли. В этой жизни до них я никаким образом не мог бы добраться. В этой жизни, в этом мире мне приходилось справляться с трудностями один на один. Мне никто не помогал. Никто не поднимал, если я падал. Никому не было дела, когда я кричал до потери голоса... Все закрывали глаза, когда я тонул в темноте. Я был один. Совсем один. Мне думалось мне так.

Пока однажды я не осознал, что тень, в которой я всегда мерз, на самом деле падала от кораблей, что защищали меня от внешнего мира. Этими кораблями были люди, что всегда держали линию защиты и принимали удар на себя.

За мной стоял Элиот — с гордой ухмылкой человека, в самой полной мере осознающего свое могущество и могущество своего величественного отца, хладнокровной матери, брата Роберт, сестры Элизабет, охраны и свиты, все в золоте. Теперь за ним стояла и любовь, дерзкая девушка в синем фраке, Софи.

Мимо нее на коне, в красном платье, пуская стрелы, мчалась Винсента. Позади нее стояли три старших брата в дипломатических костюмах, а сзади них — генерал-отец. Над ним вырастал в черном костюме Шарль. Рядом с ним на скамье сидели Освальд и Найджел, корчили рожи и рисовали что-то на коленках... А между ними сиял Келси. Я видел их и понимал, что смысл жить есть. Наша дружба и была этот смысл.

Я думал, даже если у меня будет один друг, я буду безмерно рад. А у меня их оказалось намного больше. Они пришли мне на помощь, потому что они — те, кого называют Капитанами. Предводителями. Воинами с огнем в сердце. Теми, кто верит, что в этом мире возможно всё, а в другом — еще больше. Теми, кто несет свет в места, где тьма царила слишком долго. Теми, кто становится голосом не способных говорить.

Свобода нужна, чтобы освобождать других.

Мои друзья освободили меня. Во всех смыслах.

Июль 2023Москва