пятая. софи х элиот (первая встреча, 1899)
Пре-канон: Софи и Элиот на его дне рождения 24 декабря 1899.
***
Софи
Элиот Ричмонд, опять же, у меня всегда был на слуху, еще до нашей встречи с Винсентой. Думаю, если твоего отца запечатлел сам мэтр живописи Джеймс Тиссо на картине «Le Cercle de la rue Royale» вместе с одиннадцатью другими членами элитного клуба, ты мог спокойно похвастать определенной известностью, хотя бы в светских кругах. Наверное, тебе давали, вернее, тебя просили оставить свое письмо в Золотой книге лицея Кондорсе. Разрешали опаздывать – сильно опаздывать, а то и вообще не вставать – и носить необычную прическу в военной школе Сен-Сир. А далеко не каждому мужчине, я уверена, дали бы спокойно жить в военной школе – да и вообще – с длинными волосами.
Так что семейство Ричмондов дружило чуть ли не с Богом, и, учитывая предположение Винсенты об Иисусе-Капитане, я даже немного верю в эту фигуру речи. По слухам, Ричмонды не только держали несколько салонов, но и сами являлись очень почетными гостями, за чье присутствие боролись мадам Штраус, вдова Бизе, и мадам де Кайаве, возлюбленная Анатоля Франса. Салон мадам Лемэр, мадам Бонапарт, маркизы де Брантес, принцессы Берты-Клары де Ротшильд... Это, если что, четыре разных салона и четыре разных дамы. Все они, далеко не последние люди в обществе, бронировали место на встречу с мадам Викторией Элизабет Ричмонд, просто чтобы отдать приглашение к себе в салон. Подаренное приглашение, причем, не гарантировало, что Ричмонды придут.
Поэтому они ловили Ричмондов в ресторане «Ritz» в Булонском лесу, но тщетно – Ричмонды снимали маленький зал на свое имя. Тогда светские лидеры мнений пытались случайно встретиться с Ричмондами в ресторанах «Ledoyen», «Larue» и невзначай закрыть им чек... Или столкнуться с ними в версальской гостинице «Reservoir» или в нормандской элитной «Roche-Noir» и пригласить на чашку кофе, рядом с которой покорно лежал пухлый конверт...
Каково было мое удивление, когда Винсента просто сказала, что на Рождество мы едем в Шамбор. Шепот памяти подсказывал, что у кого-то из Капитанов день рождения совпадает с Рождеством, но имя я забыла. А рождественским подарком оказался Элиот Ричмонд. Мой корабль провалился меж волн от волнения. Как любая другая патриотка, я знала во Франции только один Шамбор. Тот Шамбор. Винсента мне лишь ухмыльнулась.
Шамбор. Старинная королевская жемчужина вдоль реки Луар, ныне принадлежащая герцогам Пармским. По совместительству – дом Ричмондов. Одна из зимних резиденций, которую герцоги Пармские любезно одалживают, потому что Артур Ричмонд когда-то герцога Пармского спас. Винсента говорила, что Капитаны считают видимый мир поврежденным творением, царством заблуждений и иллюзий, и пытаются преобразовать его в нечто подобное их высшему миру... Кажется, правда это все. Я идеально подхожу под описание их грустного мира, а они – под ту самую совершенную реальность. Герцогов Пармских я даже в газете не видела. Более того, я даже пармскую ветчину не видела, потому что есть мясо – это вообще-то праздник в нашей семье. Но явно не в этом доме.
Старинные двери высотой в шесть метров, торжественный полумрак. Стрельчатые, призрачные своды и пол в черно-белой плитке, как у Вермеера. Все – Ос, Винни, Лаферсон – вошли, отдали верхнюю одежду и прошли вперед к арочному своду, оживленному хвойной композицией. Без каких-либо эмоций, будто они каждый день бывают в замках. Только Найджел – Господи, родная душа, – врос в пол в таком же потрясении, что и я, и замер с запрокинутой головой. Мы так и замлели с раскрытыми ртами, что шея затекла. Нос щекотал аромат ладана и старины, который бывает в музеях великих писателей. Найджел пробормотал мне очень тихо: «Если сейчас откуда-нибудь выйдет королева Виктория, я, наверное, не удивлюсь». Однако его всё равно услышали.
«Ты это о моей маме? Ей очень понравится, что ты называешь ее королевой».
Я перевела взгляд с потолка на обладателя голоса. Элиот Ричмонд, вживую очень высокий и правда привлекательный мужчина стоял перед нами – ладно, над нами – в какой-то восточной одежде. Белый халат с голубым рисунком веток сосны и бамбука по подолу подчеркивал его широкие плечи, атлетичную талию и вытягивал вверх весь силуэт. Гладкие темные волосы поддерживала в высоком пучке белая палочка с серебряной побрякушкой. В тот момент я подумала, если он прямо сейчас скажет: «Я желаю обладать вами», я отвечу: «Я позволяю». Или даже так: «Я прошу».
«Мадемуазель Софи? – улыбнулся он и наклонился ко мне, чтобы взять за руку. – Очень приятно, я Элиот. Чувствуйте себя как дома». В ответ я пробормотала что-то неразборчивое, потому что на меня осел его тяжелый аромат. Он пах как мягкий полумрак, что окутывал огромные морские гобелены на стенах, как старинная книга, как дубовый стол и как судьба всей моей жизни. Ладно, последнее я придумала. Отрезвил тот факт, что Элиот Ричмонд мне только пожал руку, а Найджела заключил в дружеское объятие.
«Знаешь, дома мне обычно комфортно», – проговорил Найджел ему в плечо. Элиот Ричмонд рассмеялся.
«Я уверен, тебе станет тут очень комфортно».
«О нет, Элиот. Если мне станет тут очень комфортно, тебе придется меня усыновить».
Элиот Ричмонд непринужденно похлопал Найджела по плечу и пошел в сторону главной арки, к остальным гостям.
«Серьезно, тебе собака домой не нужна? Я могу лаять. А то павлины для охраны территории – это такое себе», – воскликнул Найджел и озадаченно почесал затылок. «Комфортно... Мне тут даже дышать некомфортно...» Благодаря легким рукам обезличенных слуг с него слетела шапка, шарф, а пальто улетело в длинную комнату рядом. Он стоял в темно-зеленом костюме и удивленно косился на меня. «Ох, жесть».
Нельзя не согласиться. Иногда люди празднуют не день рождения, а день «как много у нас денег». День рождения Элиота Ричмонда был именно таким. Роскошь приходила в мою жизнь по редким поводам, потому возможность провести время в таком доме я считала потрясающим опытом. Я пыталась сохранить в памяти каждый момент. Мне и так уже довелось узнать благодаря поездкам в замок Винсенты Вайсенштайн, что и в разгар зимы, и летом, когда тепло уже валит в дом через открытые окна, в дорогих домах всегда сохранялось тепло. То есть несмотря на очевидные сложности отопления замков, их всё равно топили; что свидетельствовало о логичной планировке и богатой чековой истории.
Летом все зимние вещи – шубы, диваны на шерсти – опрыскивали камфорным эфирным маслом или перекладывали камфорой, так как это защищало от моли. Вода в замках или особняках была настолько чистая, что голубела. Зачастую у них была своя водонапорная башня. Пушистые полотенца – в туалете, на столиках – блестели вышитыми якорями. При входе в столовую обычно стояла белая раковина с птицеобразным краном и прямоугольное зеркало в золотой цветочной раме. Часто пахло гвоздикой, лавандой. Полы состояли из крупных мраморных плит цвета розовой пудры – гладкие, тихие, чистые, потому что по ним проходилась призрачной шваброй призрачная служанка. В такой обстановке, наверное, и страдание ощущалось дороже. Я представляла, как плачу среди всего этого, и меня это даже как-то веселило.
В этом замке Шамбор под почти двухметровой хрустальной люстрой блестела пирамида шампанского примерно такой же высоты. Позади мигала пушистая трехметровая ель, вся в золотых якорях, ангелочках и крыльях – родовых символах Ричмондов. Якорь, помимо принадлежности к древнему роду Капитанов как божественных посланников, символизировал надежду. Оплетающие его крылья – свободу, идею отделения духовного начала от земного, непреходящего духа, божественного проявления, способ возноситься в высшее состояние сознания и мысли. А крылья покоились у каждого Капитана за спиной и мешали ходить среди людей. Люди крылья не только не видели, но и, не видя, ломали.
Стены украшали морские пейзажи и портреты членов семейства – у всех длинные волосы, богатые на узоры одежды, римские носы. Вместо обычных тканевых канделябров висели хрустальные фигурные люстры и чем-то походили на корабли. В северной части стоял во всю пятиметровую стену великолепный церковный канон с кружевом на трех перегородках.
В этом зале дубовых резных стульев с высокими готическими спинками я насчитала пар двадцать точно, а это уже сорок человек. Конец стола глаза не могли даже увидеть. На фарфоровых блюдах алели гранаты, багровели сливы, и свет бегал по нефритовому винограду и драгоценному хрусталю.
Ухоженные красивые девушки в бежевых одеждах с периодичностью в полчаса выкатывали столики со сверкающими сервизами. Ягоды, закуски, аперитивы... тосты... Вторые закуски, супы, горячее – рыба с пятью гарнирами на выбор... Еще перерыв на череду тостов, обновление бокалов... После поздравления от Келси Лаферсона Элиот Ричмонд встал со своего места во главе стола с бокалом в одной руке, другой рукой вытянул из прически белую палочку и бросил ее на тарелку. Плавной волной волосы улеглись ему на плечо. Под свист и крики он расплылся в довольной улыбке и пригубил вино из бокала. Все тоже зазвенели, а потом разбрелись в ожидании феерического десерта.
Найджел сел за рояль играть Паганини, Винсента и многие другие – в основном, девушки, – слушали его. Освальд, очень пьяный, сидел с мужчинами в конце стола, еле заметном для моих близоруких глаз. Однако я всё равно слышала, как он донимал гостей вопросами типа «Слушайте, если я съем самого себя, меня не станет или я стану в два раза больше?», придерживая сонную голову кулаком. Рядом с ним пустело уже бокалов пять, может, и больше, а один и вовсе блестел чем-то серо-буро-малиновым. Так как я особо никого и не знала, то я максимально незаметно ушла и опустилась на диван возле елки, рассматривая там картины.
Выделялась одна уютно-желтая, где задумчивая девушка оплетала русыми волосами склонившегося к ней рыцаря в блистательных доспехах. Взгляд ее был жуток и пуст. Из-под невесомого платья белели босые ножки. На плече красовалось вырезанное будто бы прямо на коже сердечко. А позади самой фигуры разливалось нечто алое. Такое же алое, как и ее губы.
«La Belle Dame sans merci», – послышалось позади от Элиота Ричмонда. Он расслабленно покачивал на ладони пузатый коньячный бокал и улыбался, уже в узких брюках и свободной белой рубашке со смелым вырезом. На ключицах блестела тонкая золотая цепочка.
«Я знаю», – ответила я улыбкой.
«Ого, – удивился он, раззадоренный. – А угадаете чьей кисти?»
«Полагаю, мсье Джона Уильяма Уотерхауса».
Он недовольно поджал губы и тем меня сильно смутил – неужели я ошиблась? Недовольство у него на лице сменилось задумчивостью. Он поинтересовался: «А может, еще подумаете?»
Я уставилась на картину. На такое произведение искусства, как Элиот Ричмонд с открытыми ключицами, смотреть было слишком тяжело.
«Не уверена, что кто-то, кроме Уотерхауса, мог такое написать», – ответила я.
«Это правда, никто, кроме Уотерхауса, не мог так написать, – проговорил он со звенящей гордостью в голосе. Причем, гордостью как будто за меня. Он продолжил: – Вы сказали "написать"... Учились в школе живописи?»
«Училась».
Он внимательно поизучал мое невозмутимое лицо и прищурился.
«Но?»
«Но меня отчислили».
«Глупцы», – фыркнул он и пригубил бокал.
Стоя рядом, он плечом опирался на стену рядом с картиной Уотерхауса. Давал себя рассмотреть. Польщенный и сдержанно любопытный. На его губах расцветала полуулыбка. Хотелось верить, что так блестела симпатия.
Он спросил меня тогда, что мне подсказало, что это Уотерхаус, ведь авторство отсутствовало – ни автографа, ни таблички. «Этой картины вообще нет нигде. Ее мэтр Уотерхаус писал лично...» «Для вас?» – перебила я его от волнения и тут же накрыла пальцами губы. «Нет, конечно, вы что... Не для меня, – покачал головой Ричмонд и расплылся в насмешливой улыбке. – Для моего младшего брата». – «А ну это другое дело...» – усмехнулась я. Он искренне рассмеялся, а потом в шутку пригрозил мне пальцем: ай-ай-ай...
Ответ на вопрос, как я узнала художника, он покорно ждал. Я ответила просто: «Родное узнается всегда».
Впалые щеки тронула радостный румянец. Он завороженно за мной повторил и своим добрым теплым голосом как будто мою фразу согрел. Ни с того ни с сего к нам подбежал его знакомый, невысокий мужчина с бакенбардами и усами, что-то громко затараторил. Элиот Ричмонд замолчал и повернул к приятелю голову.
«Леон, – обдал он холодом. – Я разговариваю с дамой».
«О боже, ладно, прости», – смутился он.
Губы Элиота Ричмонда дрогнули в довольной улыбке: «Прощаю». Он переглянулся со мной и с лукавой надменностью в улыбке покачал головой. Не согрел – дал жару.
Повысилась комнатная температура – после того как он чуть ли не поклоном извинился за прерванный разговор, он направился к той неосвещенной части стола, где спорили мужчины и спал Освальд. Под пышной, ниспадающей широкими складками рубашкой прорисовывался силуэт его тонкой спины. Вместе со спортивно развернутыми плечами его прекрасное тело, подобное античному, казалось классическим идеалом физической красоты и духовного совершенства.
(фр.) «Кружок рю Руайяль».
(фр.) Безжалостная красавица.