Глава 24

Вот взбрело же в голову этому чёртовому О'Доннелу — воскреснуть.

Не взаправду, конечно. Хотя с этим засранцем — кто знает... Но теперь на всех углах только и шепчутся: как «король мафии» сначала был подорван ко всем чертям в своей собственной машине. А потом — ожил.

Молодняк ломится в мафию, как будто там их ждёт всё и сразу: омеги, деньги, тачки и теперь, похоже, даже бессмертие. А всё потому что один идиот не сгорел как положено.

И разгребать это всё кому? Конечно же, Харрису. Как всегда.

Из кабинета полицейский выходит, когда город уже выдохся от слишком долгого дня.

Протоколы, допросы, бумажный ад — всё как всегда. Только хуже. Потому что из каждой фотографии, досье и строчки в отчёте на него будто глядит совесть. С лицом Магнуса О'Доннела:

«Это ты его сдал. Ты».

В машине Харрис едет в тишине. Не потому что не любит музыку — просто каждый звук скребёт по нервам, как гвоздь по стеклу.

Хотя тишина давит ещё сильнее.

Наконец — щелчок замка. Глухой удар двери. Ботинки летят в угол, полицейский жетон — на комод. И только теперь Харрис чувствует, как сползает броня, в которой он живёт.

Броня перед начальством, требующим всё новых отчётов и цифр — будто забыли, что для раскрытия убийства оно, чёрт возьми, должно сначала случиться.

Перед репортёрами, что сегодня восхищаются, а завтра поливают грязью.

Перед теми, кто орёт «мразь!» и плюёт ему в лицо во время задержаний. И за что? За арест подростка, обчистившего антикварную лавку. Ту самую, что уже тридцать лет держит милая пожилая пара.

И после всего этого Магнус называет его «законником»? Обвиняет в том, что Харрис лижет зад сенаторам?

Да пусть сам попробует прожить в его шкуре хотя бы один день.

— Лори? — зовёт Харрис, устало растирая ноющие после дежурства плечи.

Ответа нет.

Наверное, обиделся... Чёрт, Харрис же обещал, что больше не будет задерживаться допоздна. Да и этот внезапный гость...

— Лори! — зовет Харрис уже настойчивей.

Тишина. Подозрительная.

И вдруг — запах. Едкий. Тонкий, но узнаваемый.

Гарь. И будто что-то не просто подгорело — а вспыхнуло синим пламенем ко всем чертям.

Секунда на осознание. И Харрис бросается вперёд.

— Лори?! — гремит он. — Лори, что у вас там происходит?!

Кухонная дверь с грохотом врезается в стену. И под искусственным, слишком ярким жёлтым светом Харрис видит... свою самую большую в жизни глупость.

Медно-рыжие пряди в беспорядке падают на острые скулы. Серые глаза сверкают раздражением из-под густых ресниц. А изящные пальцы перепачканы томатным соусом, как кровью.

— Лучше бы вы всё-таки отправили меня в тюрьму, — шипит Эммет, вытаскивая из волос непонятно как попавший туда кусочек колбасы.

— Папочка! — Лори, сияющий от счастья, подскакивает на стуле. — А мы готовим пиццу!

Харрис оглядывает кухню.

Две разбитые тарелки. Соус размазан по полу, будто на месте жестокого убийства.

Плюшевый мистер Пингвин лежит животом вверх на столе среди горы продуктов.

— Вы что, вывалили всё, что было в холодильнике? — теряя терпение, выдыхает Харрис.

А апофеоз этой картины — грёбаный бывший муж такого же грёбаного Магнуса О'Доннела. Который сидит сейчас на его, Харриса, кухне. Закинув свои длинные ноги на его, Харриса, стол. И вытирает перепачканные руки о его, Харриса, футболку.

Жутко старую, оставшуюся ещё со времён полицейской академии. До нелепости большую. Настолько, что растянутая горловина слишком сильно оголяет хрупкие — возмутительно хрупкие — омежьи ключицы. И Харрис запоздало ловит себя на том, что пялится, будто какой-то прыщавый девственник.

— Чистые полотенца — в ванной, — рявкает альфа, отворачиваясь. — Идите в душ.

Душ... Зачем он, чёрт побери, вообще подумал про долбаный душ?!

— Вы покраснели, капитан, — уголки губ Эммета растягиваются в издевательской усмешке, когда он поднимается на ноги — на свои грёбаные длинные ноги... — и выскальзывает из кухни.

Этот рыжий засранец точно читает мысли... Не будь тут Лори, Харрис бы ругнулся. Смачно. И не раз.

— Я же говорил: тебе нельзя готовить одному, — альфа строго смотрит на сына.

— Но я был не один.

— Да этот недоомега даже яйца сварить не сможет.

— Подтверждаю, — доносится вдруг из коридора. — И нисколько не стыжусь.

Раздраженно рыкнув, Харрис понижает голос:

— Просто не трогай ни духовку, ни плиту, когда меня нет рядом. Ни при каких обстоятельствах. Ясно?

— А Эмми теперь будет жить с нами? — Лори невинно хлопает ресницами. — Как новый папа-омега Майка? У них недавно была свадьба.

— Нет! — рвётся из Харриса слишком резко. — Нет, ничего он не как новый папа-омега Майка. Просто... Ему сейчас некуда идти. Он переночует у нас. Несколько раз. А потом — уедет.

— А куда, если ему некуда?

— Найдёт куда.

— А если не найдёт?

— Тогда... Тогда это не наша проблема, Лори.

— Но у нас же целых две комнаты. Пусть остаётся во второй!

Харрис сжимает челюсти и хрустит шеей. Той самой, которую почти не чувствует после ночи, проведённой на полу в крошечной комнатушке с кроватью в форме машины, где мирно сопел Лори.

Потому что его собственную, пусть и скромную, но законную спальню — гостиную с раскладным диваном — бесстыже отжали.

Сразу видно: годы брака с О'Доннелом не прошли зря...

— Я вам что, животное? — Эммет брезгливо морщит губы, разглядывая спальный мешок, разложенный на кухне.

— Напоминаю, — глухо отвечает Харрис, — вы неделю спали в подвале.

— Ага. И больше не собираюсь.

Альфа сам не понял, как это всё произошло.

Вроде бы вот он уверенно заявляет: «Это я делаю вам одолжение, а не наоборот. Будете спать, где дают».

А в следующий миг — Лори уже вытаскивает из шкафа свою любимую постель с пингвинами и гордо трясёт ею прямо у Эммета перед лицом.

— На ней никогда не снятся плохие сны! — с энтузиазмом заявляет Лори, тут же бросаясь застилать диван.

Тогда как подушка и одеяло самого Харриса пренебрежительно шлёпаются на пол.

Топая в комнатушку Лори и укладываясь на пол, альфа всерьёз задумывается, а не запереть ли Эммета в этой несчастной гостиной на всю ближайшую неделю. Пока не решит, что с ним дальше делать.

Но утром, уже застёгивая куртку, понимает, что забыл папку с документами.

Как назло, письменный стол стоит в дальнем углу. И Харрис старается даже не дышать, когда открывает дверь гостиной и бесшумно ступает по ковру.

Лишь бы не вдохнуть запах, сгустившийся за ночь так, что кружится голова. Запах омеги. Запах лаванды. Запах, который Харрис недолюбливал всегда.

Он хочет быстро схватить бумаги и уйти. Но взгляд сам цепляется за диван. И всё рушится.

Одеяло сбилось в комок. Подушка — где-то на полу. Футболка задралась, обнажив бледную поясницу. А рыжие волосы разметались по простыни, словно солнечные лучи.

Как же беспокойно спит этот человек... А ведь по канону все отъявленные злодеи должны иметь сон младенца.

Хотя то, что бывший муж Магнуса О'Доннела спит сейчас у Харриса на постели с мультяшными пингвинами — уже само по себе выбивается из всех канонов.

Как и то, что Харриса тянет поправить ему это проклятое сбившееся одеяло. Натянуть до самого подбородка. Чтоб не замёрз... Убрать волосы с лица. Разгладить морщинку между бровями кончиками пальцев.

Но Харрис только сжимает их в кулак.

Это нервы. Просто нервы.

Какой бы безумной ни была эта ситуация, он должен сохранять хоть тень здравого рассудка.

Ведь не сохранил его тогда.

Два дня назад.

Когда — пользуясь паникой от ареста Уилла — какого-то чёрта вернулся в подвал старого заброшенного отеля.

После того, как хакер вытащил зашифрованный компромат на Харта — надобность в Эммете пропала. И омега пугливо забивается в угол, стоит скрипнуть тяжёлой двери.

Наверняка ожидал Магнуса, явившегося с пушкой в руке, чтобы наконец-то попрощаться.

— Зачем вы здесь? — голос Эммета дрожит, хоть сам он и всеми силами старается гордо вскинуть подбородок.

Загнанный в капкан зверь...

— Слушайте внимательно, — хрипит Харрис, присаживаясь перед ним. — Я скажу только раз. Не хотите сгнить за решёткой — делайте, что я говорю. Без выкрутасов. Без игр. Ясно?

Альфа что есть мочи впивается Эммету в запястье. Сам не понимает зачем и почему.

Почему злится, когда осознаёт, насколько ледяная у омеги кожа?

Почему хочет тут же стянуть своё пальто и накинуть на чужие ссутуленные плечи?

— Вы с ума сошли, — еле слышно выдыхает Эммет, качая головой. — Совсем.

Говорят, хочешь что-то спрятать — спрячь на самом видном месте.

Ведь какому идиоту придёт в голову искать беглого преступника у полковника полиции?

А Харрису пришло.

Он либо идиот, либо...

Нет. Он полный идиот.

Запах сгоревшей пиццы резко ударяет в нос — возвращает к реальности.

Кухня по-прежнему в хаосе. Томатный соус, мука, жирные пятна на плитке. И, закатав рукава, Харрис берётся за обгоревший противень.

Что эти два болвана вообще с ним делали? Запекали прямо на костре?

— А Эмми рассказал, что ел пиццу в Милане, — восторженно сообщает Лори. — Представляешь? В Милане! Это же столица Италии.

— Столица Италии — Рим, — устало вздыхает Харрис, орудуя металлической мочалкой.

— Он летал туда на маленьком самолёте. Где, кроме него, почти никого не было. И им давали шампанское. А мне можно будет как-то попробовать?

— Нет.

— А ещё у него есть свой корабль. Он плавал на нём прямо до Канавских островов.

— Канарских.

— А ещё машина. Красная! Представляешь?

— Ничего у него больше нет, — глухо произносит Харрис.

Лори замирает:

— Их украли?

— Можно и так сказать.

— Бедный Эмми...

— Ага. Бедный.

— Так пусть спит в моей машинке! Может, тогда он больше не будет плакать.

Неожиданное слово режет слух, и альфа оборачивается:

— Он плакал?

— Я слышал. Когда он был в ванной.

Харрис поджимает губы.

Уж что-что, а представить этого омегу плачущим — трудно...

— А можно он отведёт меня на конкурс? — продолжает Лори.

— Какой ещё конкурс?

— Ты что, забыл? — обижено бормочет омега. — У нас в школе. Конкурс красоты. — Его глаза загораются. — Надо будет нарядиться, спеть или станцевать. Все омеги придут с папами. Они будут их красить и делать причёски.

— Я сам сделаю тебе прическу.

— Ты не умеешь! Все будут надо мной смеяться.

— Тогда попросим чьего-нибудь папу. Хоть того же Майка.

— Но папа Майка будет помогать Майку! — хнычет Лори. — А у Эмми красивые волосы. Он точно сделает мне самую лучшую причёску. И все сдохнут от зависти!

— Лоуренс! — рявкает Харрис. — Так нельзя говорить.

— А Эмми говорил.

— Эмми... тьфу... Эммет — плохой пример.

— Почему?

— Потому что. Ему некуда идти и он спит на моём диване.

— Обо мне сплетничаете? — усмехаются за спиной. — Как невежливо, капитан.

Харрис зыркает на дверь через плечо. И замирает.

Вода медленно капает с мокрых рыжих волос. Стекает по шее, исчезает под воротом футболки. И почему-то — опять-таки, совершенно неясно почему — этот вид заставляет альфу сглотнуть.

Будто ком застрял в горле. Будто что-то тяжёлое и горячее медленно разворачивается в груди.

— Лоуренс, — взяв себя в руки, строго произносит Харрис. — В ванную. Живо.

— А ты мне потом почитаешь?

— Почистишь зубы — тогда подумаю.

— Какой вы примерный папочка, — мурлычет Эммет, стоит Лори скрыться в коридоре. — Аж тошно.

— Вас здесь никто не удерживает.

— А у примерного папочки не найдётся, случаем, чего выпить?

— Что? Нет.

— Ну, а хотя бы зажигалка?

Харрис оборачивается — и на секунду язык будто прилипает к нёбу. В руках Эммета — его собственная пачка сигарет, которую он оставил в кармане.

— Где вы это взяли?

— У вас в куртке, — лениво отмахивается омега, уже вытаскивая одну.

— Вы в своём уме? — Харрис перехватывает его запястье. — Здесь ребёнок живёт.

— Чёрт... Точно. Выйду на балкон.

— Балкон? Вы в розыске!

— И что?

— Вас могут заметить.

— Разве что соседи. — Пожав плечами, Эммет скалится в улыбке. — Решат, что вы завели себе дружка. Хотя, — он прыскает от смеха, — я для вас слишком хорош. Скорее, подумают, что вы в кои-то веки вызвали шлюшку.

На челюсти Харриса вздуваются желваки.

— Вместо того чтобы нести чушь, — сипло произносит он, — лучше бы помогли с уборкой.

— Какой вы скучный, капитан.

— Зато вы — нет. И куда вас это привело?

— Согласен, квартирка у вас, и правда... дыра дырой.

Дыра дырой? Ну это совсем хамство. Она, конечно, не люкс-апартаменты, но вычищена до блеска. Да и сердцу дорога... Досталась Харрису от дедушки. Того самого, что встречал его после школы яблочным пирогом с корицей и бормотал под нос: «Не гонись за внешностью. Ищи душу, мальчик».

И Харрис запомнил его совет. Навсегда.

Вот даже сейчас. Какими бы шелковистыми ни казались эти медные волосы. Какими бы острыми ни были скулы. Как бы сердце Харриса ни сжималось, когда Эммет прищуривает свои дьявольские серые глаза — ему плевать.

Плевать.

— Отпустить не хотите? — те самые глаза опять ехидно щурятся, и только сейчас альфа осознаёт, что всё ещё сжимает чужое запястье.

Он резко отдёргивает руку. Отворачивается, чувствуя, как горит лицо, будто в него ударило горячим воздухом.

Пальцы всё ещё покалывает от прикосновения к чужой коже — тёплой, живой. Но всё, что может сделать Харрис — снова схватиться за губку и продолжить остервенело тереть противень. Игнорируя то, что тому явно остался один путь — на помойку.

— Через пятнадцать минут — ложимся спать, — сухо бросает альфа.

— Вместе? — ухмыляются в ответ.

Решив даже не реагировать на эту глупую — глупейшую! — провокацию, Харрис демонстративно щёлкает пультом телевизора.

Вспышка экрана. Механическое движение пальца по кнопке громкости.

Громче, громче, громче... Лишь бы не слышать насмешливое фырканье у себя над ухом.

И не чувствовать густой запах лаванды под носом.

Этот приторный, липкий аромат — будто уткнулся лицом в подушку, которую кто-то уронил в чужую постель. Потому что постель Харриса так пахнуть просто не может...

«Уже который день город в шоке от кровавого убийства кандидата в мэры — адмирала Максвелла Харта», — до неприличия бодрый журналист Сидни Хоппер зловеще сверкает в кадре своими огромными очками.

— Сволочь. — Цедит Харрис сквозь зубы. — А о том, что творил Харт — ни слова...

— Сами виноваты.

По мышцам проносится электрический разряд. Харрис резко разворачивается.

— Я? — голос звенит сталью. Тихий. Угрожающе спокойный. — Я — виноват?

— У вас на руках было всё, — пожимает плечами омега. — Компромат. Документы. Полные досье. Всё, что касалось Харта. И что вы с этим сделали?

Харрис хмурится:

— Передал полиции.

— А надо было — журналистам. Тогда бы сейчас обсуждали не «бедного адмирала», а то, как он пачками насиловал омег и продавал их всяким извращенцам.

Противень гремит, когда Харрис всё-таки швыряет его в мусорку.

— Журналисты — пираньи, — альфа качает головой. — Им наплевать на правду. Лишь бы заголовок был по-громче.

— А этот, по-вашему, недостаточно громкий? Такие истории люди залпом глотают под утренний кофе. В метро. Между новостями и курсом валют.

— И как это поможет Уиллу? Его судьбу решает суд, а не эта... голодная толпа.

— Глен, вы сейчас серьёзно? Или просто настолько наивны?

— Надо же, — Харрис удивлённо смотрит Эммету в глаза. Хоть всего минуту назад и пообещал себе больше никогда этого не делать... — Вы, оказывается, знаете моё имя?

— А вы, оказывается, всё ещё верите в справедливость, — хмыкает Эммет. — Сегодня не суд, а твиттер решает, кого слушать. Вы всерьёз думаете, что люди промолчат, когда узнают, что изнасилованного омегу отправили в тюрьму?

— Но он убил...

— Да что вы заладили?! — Эммет в сердцах хлопает ладонью по столу. — Убил, не убил... Он был в аду! Харт свёл его с ума. Да вы хоть знаете, сколько он пролежал в психиатрической лечебнице? Год? Больше? А сколько раз пытался покончить с собой?

Харрис замирает.

— Он... — голос обрывается. Слово повисает в воздухе, недоговорённое. Как будто, если не произносить его — оно перестанет быть правдой. — Он пытался...?

— Три раза, — глухо припечатывает Эммет. — Три. Слышите?

Харрис чувствует, как всё сжимается в животе. Словно в него вонзили железный крюк и с силой дёрнули.

Три раза.

Три попытки.

А теперь этот мальчишка сидит один в промозглой камере. И всё благодаря ему. Харрису.

Горло словно сдавливает чужая ладонь. Альфа хочет сказать что-то — объяснить, оправдаться, — но слова застревают. Получается только глухое:

— Я не знал.

— Потому что вам было удобнее не знать. Закрыть глаза. Спрятаться за погонами. За уставом. Всё по инструкции, верно?

— И что вы теперь от меня хотите?! — рявкает Харрис. В груди поднимается слишком многое, что он не может удержать. — Исповедаться? Это так не работает.

Эммет смотрит на него долго. И в этом взгляде — всё. Разочарование, усталость, боль. Но и что-то другое.

Что-то, что заставило Харриса впервые в жизни забыть о долге и вернуться в грязный подвал, чтобы забрать этого невыносимого омегу к себе домой.

— Сам не верю, что говорю это, — негромко начинает Эммет, потупив взгляд, — но... звоните Магнусу.

— Что? — Харрис растерянно моргает. Нервная усмешка сама срывается с губ: — Вы решили сдаться?

— Не дождётесь, — Эммет криво улыбается. — Пусть Магн свяжется с Хоппером. Скажет, что есть материал — настоящая бомба, сенсация. Этот писака сам клюнет, как только унюхает скандал. А тут и секс-трафик, и похищения... Короче, полный набор.

— Поднимать грязь через прессу? — Харрис морщится, а Эммет громко фыркает.

— Что, боитесь запачкаться, капитан? Ну и дрочите на свои улики и отчёты. Делайте вид, что служите закону. Я сам ему позвоню.

Позвоночник Харриса простреливает током, когда омега вдруг тянется к его бедру. К карману брюк, из которого торчит край телефона.

— Вы что?! — альфа чуть ли не подпрыгивает, уворачиваясь от тонкой, неожиданно ловкой руки. — С ума сошли?!

— Тогда возьмите яйца в кулак, и звоните.

— Я могу позвонить Сидни Хопперу напрямую.

— Простите, капитан, но... кто вы такой? Какой-то хрен с горы. А Магнус — это... Магнус.

— Благодарю покорно...

— Если поднять волну сейчас — настоящую, мощную — судья не сможет её игнорировать, — голос Эммета вдруг становится холодным. — Пока что все видят только «психа с ножом». Но мы покажем, кто такой Харт. Что он творил. Что до сих пор творят его дружки.

Харрис смотрит на него. Словно впервые. Не как на преступника или бывшего мужа главы картеля. Как на человека.

Слишком резкого. Слишком живого. Слишком... нужного сейчас.

И слишком чужого на этой крохотной старенькой кухне.

— Чего вы так пялитесь, капитан? — с насмешкой бросает Эммет. — Представляете меня в душе?

Кулаки Харриса сжимаются.

Он уже готовится ответить. Уколоть в отместку. Или сделать вид, что даже не понимает, о чём тот говорит. Но...

Он ведь действительно представлял. Непозволительно часто. Непозволительно ярко. В те странные, зыбкие секунды перед сном, когда границы реальности стираются, и тело отпускает. Когда можно подумать о чём угодно — и это как будто не считается.

О каплях, стекающих у Эммета по телу.

О паре, окутывающем кожу. Бледную — даже несмотря на жар воды — почти прозрачную. Сплошь усеянную ранами и синяками. Делающую омегу похожим на фарфоровую куклу, покрытую трещинами. Хрупкую, но не сломанную.

Харрис хочет забыть это. Вытравить из памяти, как вытаскивают занозу или вырывают корень сорняка — зная, что новый всё равно прорастёт...

— Папочка, я почистил зубы! — внезапно выкрикивает из коридора Лори.

Резкий, звонкий, живой — звук разбивает тишину, сгустившуюся на кухне непозволительно сильно.

— Ты обещал почитать! — настаивает Лори. — Но Эмми тоже может!

— Нет, не может! — откликается Эммет, закатывая глаза. — Эмми не умеет читать!

Харрис невольно усмехается. И ненавидит себя за это. За то, как легко сдаётся перед чужим ехидным взглядом.

— Да почему вы ему так нравитесь? — устало спрашивает альфа. — Не понимаю...

— Может, это наследственное?

— Не несите чушь...

— Ах да, — Эммет щёлкает пальцами. — Я же забыл, что любовь всей вашей жизни — это Магнус.

— Что?

— Да-да, я вас раскусил. Втюхались в него ещё в школе? Поэтому и Уильяма за решетку упекли? Устранили конкурента.

Харрис качает головой:

— Вы сумасшедший.

— А вы — не в его вкусе. На вас отвратительно будет смотреться костюм стриптизёра. Но не расстраивайтесь. Я тоже не в его вкусе.

Улыбка Эммета резкая, злая. В глазах — ни намёка на смех.

— Не думаю, что найдётся альфа, который не хотел бы оказаться с вами в постели, — срывается с губ Харриса. Но он тут же прикусывает язык.

Сердце будто ныряет куда-то вниз.

Чёрт.

Он правда только что это сказал?

Эммет наклоняет голову вбок.

— Что, хотите обсудить мою интимную жизнь? — спрашивает он, ухмыляясь. — Только с Магнусом? Или со всеми остальными тоже?

Со всеми остальными...

Почему эта простая фраза так... бесит?

— Папочка? — в дверях появляется сонный Лори.

— Сейчас... — Харрис выдыхает, чувствуя, как голос садится от усталости. — Иди в кровать. Я уже иду.

— А я выбрал книжку! — радостно сообщает омега, с трудом удерживая увесистый толмуд.

— «Большая энциклопедия пингвинов», — читает Эммет, поднимая одну бровь. — Эм... Неординарный выбор.

— Неодина... — пытается повторить Лори. — А что это значит?

— Это значит — не как у всех.

— У пингвинов тоже не как у всех! Ты знал, что у них папы остаются одни с яйцом? Даже когда страшно холодно и нет еды — они всё равно стоят и греют его на лапках... Не уходят. Потому что знают: если уйдут — птенец замёрзнет.

Взгляды Харриса и Эммета встречаются. Серые глаза смотрят пристально. И в них альфа видит такое же серое утро, что случилось в его жизни семь долгих лет назад.

Когда он тоже стоял, как один из этих дурацких пингвинов. В опустевшей квартире, с плачущим младенцем на руках и запиской, в которой не было ни прощания, ни извинений. Только:

«Буду честным: не уверен, что ребёнок твой. Но знаю, ему с тобой будет лучше. А я так больше не могу. Не ищи меня».

Харрис моргает.

Он снова на пропахшей гарью кухне. Рядом — Лори. Размахивает руками, оживлённо что-то объясняя, пока Эммет таращится на него со слегка ошалелым видом.

— ...а ещё у них линька раз в году! — Лори чуть ли не подпрыгивает от восторга, будто говорит о супергероях, а не птицах. — Они теряют все перья за две недели и не могут охотиться. Представляешь?

— Так ты, получается... что-то вроде фаната пингвинов? — тянет Эммет, тут же морщась от своего же глупого вопроса.

— О да!

Смех.

Какой странный, забытый звук.

Когда в последний раз Харрис слышал, чтобы Лори смеялся так — звонко, по-настоящему?

Да эту энциклопедию — свою любимую, полученную на позапрошлый день рождения — омега не разрешал трогать никому. Даже Харрису. А теперь — сам суёт Эммету в руки.

— Вау, — вдруг выдыхает Эммет, и альфа хмурится.

— Что?

— Просто не знал, что вы, в принципе, умеете улыбаться. А вам, копам, это разве не запрещено?

— Да ну вас... — бубнит Харрис, понимая, что губы действительно растянуты в улыбке. — Лори, марш в кровать.

— Я тоже уже пойду, — Эммет зевает. — В свою. Вернее... — он бросает на Харриса ехидный взгляд, — в вашу.

Альфа слишком устал, чтобы что-то ответить. Только наблюдает, как чужая узкая спина тает в полумраке коридора. И вдруг:

— Почему вы хотите ему помочь? — Вопрос звучит громче, чем Харрис планировал. Грубее. Резче. И, понизив голос, он добавляет: — Уиллу. Вы же ничего с этого не получите. Абсолютно.

Эммет замирает. Повернув голову, глядит через плечо. Так, что сердце Харриса почему-то сбивается с ритма.

— Думаете, я совсем бездушное чудовище, капитан? — тихо спрашивает омега. — Думаете, мне никогда не бывает просто... стыдно?

Альфа смотрит — в упор, затаив дыхание.

Не случись в жизни Эммета всего этого дерьма — мафии, Магнуса — кем бы он стал? Встретились бы они с Харрисом тогда? Не как преступник и его палач. А просто два человека.

Хотя и палач из Харриса вышел никудышный... Какой идиот тащит приговорённых к себе домой? Застилает им постель. Делит ужин. Позволяет слушать, как смеётся его сын.

Кто-то дёргает за рукав, и альфа отмирает.

Лори стоит рядом. Выжидающе смотрит своими огромными светлыми глазами.

Эммета уже нет. Только густой запах лаванды так и остался витать в воздухе.

— Всё хорошо? — обеспокоенно спрашивает Лори, и Харрис лишь кивает.

В детской царит мягкий полумрак. Ночник в форме полумесяца горит над кроватью. Огромный плакат — разумеется, с пингвинами — висит сбоку.

Отдельный мир, в котором, кажется, и не может быть ничего плохого.

— А почему такой бардак? — вздохнув, Харрис только качает головой и помогает Лори укрыться одеялом.

На полу, среди раскиданных мягких игрушек — альбом для рисования. И на одной из страниц Харрис видит рисунок.

Альфа и маленький омега держатся за руки. А рядом с ними — кто-то третий. Тонкий, с чуть смазанным лицом и волосами, нарисованными ярко-оранжевым фломастером. Сверху — всего три слова: «Папа. Лори. Эмми»

— Это что? — голос Харриса хрипнет. Будто ещё немного — и пропадёт совсем.

— Это... — Лори повыше натягивает одеяло. — Мы...

— Нет, никаких «нас», Лоуренс! — отрезает Харрис, но сразу же прикусывает язык. Берёт сына за маленькую ладошку и бережно сжимает. — Скоро Эммету нужно будет уйти. Но он нам и не нужен, слышишь? Нам ведь хорошо вдвоём? Мы — команда. Как твои пингвины.

Омега кивает, но в тусклом свете ночника Харрис видит, как увлажняются его глаза.

Едва Лори засыпает, альфа выключает ночник и долго сидит в темноте. Но рисунок всё ещё стоит перед глазами. Слишком наивный, слишком честный. Пугающий сильнее, чем холодное дуло у виска.

На пустой кухне по-прежнему пахнет лавандой, когда Харрис берет со стола сигареты и распахивает окно. Словно за какие-то жалкие два дня запах успел въестся прямо в стены. Харрису под кожу...

Оперевшись о подоконник, альфа вглядывается в ночную черноту. Хотелось бы остаться здесь, в этой пустоте, хотя бы на несколько часов. Но тишину разрывает внезапный звук.

Телефон жужжит, вибрация прокатывается по столешнице. Экран вспыхивает — и Харрис хмурится, едва опускает на него взгляд.

Звонок начальства — не к добру. Особенно так поздно.

— Генерал? — Харрис поднимает трубку.

— Надеюсь, вы успели отдохнуть? Собирайтесь.

— Что?

— Мы перевозим мальчишку. Макларена. Прямо сейчас. Приказ федерального уровня.

— Кто отдал?

— А это не ваше дело, — голос становится тише. Жёстче. — До суда его будут держать в «Гримстоуне».

Воздух на миг застревает в лёгких.

— Это же психиатрическая больница, — глухо произносит Харрис. — Его родственники... Адвокат...

— Узнают утром, — рявкает генерал и коротко усмехается: — Когда О'Доннел уже ничего не сможет сделать.

— Но...

— Приказ ясен, полковник?

Харрис сжимает челюсти.

— Да, генерал.

Он кладёт трубку, но остаётся стоять. Кухня вдруг сжимается, кажется пустой и тихой. Словно весь мир перестаёт дышать. Только тень от лампы дрожит на стене, будто громадное живое существо, наблюдающее из темноты.

«Гримстоун». Название глухо отзывается внутри, как гвоздь, вбитый в дерево.

Харрис тянется к телефону снова — почти машинально. И долго смотрит в экран, будто надеется, что передумает. Что всё это — не его дело. Что Уилл справится. Что ещё есть время.

Пальцы сами находят нужный номер.

Гудки. Один. Второй. Третий.

— Что случилось? — звучит голос Магнуса в динамике. Нетерпеливый. Настороженный.

Харрис молчит долю секунды — как перед прыжком в холодную воду. И, задержав дыхание, хрипит:

— У меня плохие новости.