16

Ночь в реанимации тянулась вечно. Мирослава сидела на холодном полу у дверей, не чувствуя затекших ног. Её пальто, пропитанное кровью Марата, уже высохло, став жестким и чужим, но она отказывалась его снимать. Это была единственная осязаемая связь с ним, пока он там, за дверью, боролся за каждый вдох.

Около четырех утра из операционного блока послышался резкий писк мониторов. Мирослава вскочила, впиваясь ногтями в ладони. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас проломит ребра. Врачи пробежали мимо нее, выкрикивая непонятные термины.

Турбо, который до этого неподвижно стоял у окна, бросился к ней, готовый подхватить, если она упадет. Адидас сжал четки так сильно, что костяшки побелели.

Прошло бесконечных двадцать минут.

Дверь медленно отворилась, и вышел хирург. Он снял маску, его лицо было землистого цвета, но в уголках глаз светилась едва заметная искра.

— Кризис миновал, — выдохнул он. — Сердце остановилось на две минуты, но он вернулся. Он очень хочет жить, ваша «ленинградская школа» его вытянула.

Мирослава медленно сползла по стене, закрыв лицо руками. Это были не просто слезы — это был надрывный, беззвучный плач облегчения, который сотрясал всё её тело.

Её пустили к нему только на следующий день. Марат лежал, почти неразличимый среди простыней и бинтов. Когда Мирослава осторожно взяла его за руку, его пальцы — слабые, как у ребенка — едва заметно дрогнули.

— Маратка… — прошептала она, наклонившись к самому его уху. — Ты слышишь? Ты живой. Ты победил их всех.
Его веки затрепетали. Он с трудом открыл глаза. Взгляд был мутным, несфокусированным, но когда он увидел Миру, в нем промелькнуло узнавание. Его губы, сухие и потрескавшиеся, зашевелились.

— Где… браслет? — голос был похож на шелест сухой травы.

Мирослава достала из кармана серебряный браслет, который она подобрала на снегу в ту страшную ночь. Он был поцарапан, но сиял в свете ламп.

— Здесь он, дурак ты казанский. Здесь.
— Надень… — Марат попытался улыбнуться, но только поморщился от боли. — Тебе… идет.

Когда она вышла из палаты, Турбо ждал её в коридоре. Он увидел её лицо и всё понял без слов. Он обнял её, и в этом объятии уже не было страсти — только глубокая, выстраданная нежность.

— Он выжил, Валера, — сказала она, прижимаясь к его груди. — Он вернулся.
Турбо посмотрел в окно на заснеженную Казань. Он знал, что Марат будет долго восстанавливаться, что он, возможно, никогда больше не выйдет на «стрелку» с арматурой. Но для них это больше не имело значения.

— Теперь мы закончим это, Мира, — тихо сказал Турбо. — Те, кто это сделал… они думали, что убили волка. Но они лишь заставили стаю стать беспощадной.
Мирослава посмотрела на серебряный браслет на своем запястье. Он холодил кожу, напоминая о цене их жизни.

— Да, Валера. Мы закончим. Но сначала мы отвезем его домой. В Питер. На реабилитацию. Мой отец пришлет лучших врачей. Марат будет ходить. Он будет жить.

В тот день «Универсам» не праздновал — они просто молча курили у больницы, зная, что их брат совершил невозможное. Марат Суворов, пацан из Казани, обманул смерть.

И за это чудо Мирослава Волкова была готова отдать весь мир.