Глава 1

Глава 1

В день моего восемнадцатилетия родители взяли нас с братом в научную экспедицию. Я ждала этого дня, отсчитывая каждый миг, и старалась не замечать насмешливых взглядов Джеймса и родителей.

Брат был на четыре года старше меня и через два года должен был стать полноправным гражданином Республики Тэйронс. Иногда я ловила на себе его взгляд — словно он уже примерял эту роль: серьёзный, собранный, будто и так всё решал в нашей семье.

Мы — потомки землян, основавших колонию на одной из пригодных для жизни планет в системе Веги. Благодаря генетическим манипуляциям средняя продолжительность жизни увеличилась до 150–200 лет, а старение исчезло. Смерть приходит, когда отказывают органы. До этого момента тело словно замирает: перестаёт меняться и застывает в одном облике до самого конца. Поэтому никогда не угадаешь, сколько лет человеку перед тобой: двадцать или сто пятьдесят. Совершеннолетие у нас наступает в 24 года.

Основав первую колонию, наши предки прозвали себя новыми террианами — в честь далёкой Земли. Я не видела в этом строчку из учебника: для меня это была живая легенда, которую повторяют, чтобы не забыть, кто мы.

По меркам Республики наша семья считалась обеспеченной и влиятельной. Отец был адмиралом Межзвёздного флота, а мама — известным учёным, магистром биологии и ксенобиологии. Благодаря им мы с братом получили хорошее образование и даже квалификацию пилотов второго класса — и изрядно потрепали нервы отцу и преподавателям.

Особенно когда мы посадили тренировочные челноки прямо посреди маминого сада — того самого, где она так любила отдыхать среди своих цветов. Хрустнули под шасси редкие побеги, лепестки взметнулись в воздух, будто сад сам возмущённо выдохнул. А по внутренней связи тут же рявкнул голос отца: «Вы что там творите?!»

Вот тогда нам и пригодилась физическая подготовка: мы убегали от разъярённой матери, готовой в два шага догнать и собственноручно прибить нерадивых детей. Я до сих пор смеюсь, вспоминая об этом. А ведь тогда мне было всего двенадцать.

Мы с братом очень похожи. Выдавало только одно — цвет глаз: у меня голубые, у него зелёные, как у отца. Серебристый оттенок волос достался нам от мамы — невысокой, хрупкой на вид женщины, которая умела сказать одно слово так твёрдо, что даже отец послушно кивал, не смея спорить.

Дома он был совсем другим: улыбчивым, мягким, с особенным чувством юмора, от которого даже самые хмурые дни становились светлее. Он любил поправлять воротник домашней рубашки — будто стряхивал с себя тяжесть приказов и снова становился просто папой. Но стоило ему надеть форму — всё менялось. На службе он — хладнокровный адмирал, способный без малейших угрызений совести отправить тысячи солдат на смерть, если того требовала ситуация. Иногда я ловила себя на мысли, что передо мной — один и тот же человек, только в двух обличьях, и от осознания действительности становилось не по себе. В такие мгновения у него на долю секунды проступал тот самый «военный» взгляд: резкий, отстранённый, не терпящий неподчинения, а потом он моргал, и передо мной снова был отец, который шептал мне на ухо какую‑нибудь нелепую шутку, лишь бы я перестала хмуриться.

Для меня он всегда оставался самым дорогим человеком. А для него я оставалась маленькой принцессой, которую он тщательно оберегал — и в то же время упорно учил быть сильной и самостоятельной. Он часто говорил: «Мир достаточно жесток, чтобы сломать розовые очки в одно мгновение. Лучше уж пусть они треснут сейчас, под моей рукой, чем потом, когда рядом никого не окажется». Я понимала, что в этих словах не было жестокости — только горькая забота отца, видевшего слишком много порой очень нелепых смертей.

Незадолго до моего дня рождения, мама со своей командой собиралась исследовать недавно обнаруженную планету. Она попросила взять нас с братом — как практику. Для меня это было особенно ценно: я обожала химию и биологию, и сама мысль, что смогу заняться ими не в учебной лаборатории, а в настоящих полевых условиях, заставляла сердце биться в сладком предвкушении.

Брат тоже не собирался отпускать меня одну в неизвестное место. Да и отец не остался в стороне: он отправил с нами военный корабль с охраной и решил идти лично, взяв отпуск — словно сам хотел убедиться, что ни одна тварь не коснётся нас без его ведома.

Вот таким был мой подарок на день рождения. До этого меня никогда не брали в настоящие экспедиции — считали ребёнком. Поэтому мы с братом были несказанно рады неожиданному приключению и пропустили мимо ушей все наставления по безопасности, которыми щедро нагружали нас родители: в тот момент любые «будь осторожна» и «не отходи» звучали как скучные формальности перед самым ярким моментом в жизни.

Ранним утром военный вертолёт доставил нас к космическому шаттлу «Денеб». У трапа уже ждал капитан корабля — мужчина средних лет, на лице которого застыло равнодушие. Мне сразу показалось, что он совсем не рад видеть на военном судне гражданских, пусть это даже дети адмирала. Но стоило ему заметить отца — и он тут же отдал честь, спрятав недовольство за вежливой улыбкой, будто накинул привычную маску.

— Рад приветствовать вас и вашу семью, сэр. Я капитан «Денеба», Хадригес. Исследовательская группа с необходимым снаряжением уже на борту. Все приготовления к взлёту завершены — мы ждали только вас. Юный господин, я провожу вас к вашей каюте. Адмирал Карлис, думаю, вы лично отведёте юную леди. Верхняя палуба, АБ‑34. Ваша каюта рядом — АБ‑35.

— Благодарю, капитан, — кивнул отец и, бережно взяв меня под руку, повёл вперёд. Двое молодых солдат подхватили наши вещи и двинулись следом.

Я украдкой разглядывала капитана. Смуглая кожа, короткие чёрные волосы и внимательные синие глаза, выискивающие малейшие признаки угрозы. Военная привычка. Он был почти одного роста с моим братом, но стройнее и гибче — сразу напоминал хищника, готового сорваться с места при малейшей угрозе. Особенно когда по пути рассказывал нам о строении корабля и показывал, куда «юным господам» ни в коем случае нельзя заходить. Тогда он становился похож на хитрого кота, который нарочно указывает на запертые двери, зная, что именно туда нас затянет любопытство. Отец едва сдерживал усмешку: он прекрасно понимал, что мы с братом так и сделаем, как только останемся без присмотра. Его метод воспитания был прост: пока не набьёшь шишек, не научишься. Поэтому он негласно присматривал за нами, но позволял влипать в неприятности — лишь бы мы делали выводы.

По пути капитан напомнил, что старт состоится через семь минут. Мы быстро устроились на койках и пристегнулись ремнями. Корабль едва заметно вибрировал в ожидании, словно только и ждал команды сорваться с места. Перегрузка ощутимо вдавливала в углепластик, но гравитационное поле смягчало её, обволакивая тела невидимым барьером. Вскоре мы вошли в гиперпереход — и напряжение рассеялось, словно весь адреналин смыло в один миг огромной волной. Теперь можно расслабиться, спокойно выдохнуть и поверить, что приключение началось по-настоящему.

В дверь постучали.

— Войдите! — отозвалась я, отрываясь от книжки по ксенобиологии. Эх, а ведь только открыла.

На пороге появился брат с большим свёртком в руках. Он подошёл, по привычке взлохматив мне волосы, и торжественно поздравил с днём рождения. Потом протянул свёрток в яркой голографической обёртке.

— Это тебе, маленькая принцесса. Отец просил подождать до вечера, но я не утерпел. Уверен, тебе понравится, — с хитрой улыбкой произнёс он и замер в ожидании моей реакции.

Я осторожно развернула упаковку. Бумага упала, и я увидела коробку с золотым тиснением, ярко переливающуюся в свете ламп. Глаза расширились от восторга, а слова застряли в горле. Несколько секунд я так и сидела с открытым ртом, не сводя глаз с названия. Откуда он узнал? Это же была моя самая сокровенная мечта... Я столько лет о нём думала, изучала рынок и цены, откладывала все карманные деньги, втайне надеясь накопить на него.

— Э... это же GRX L1 с мини‑лабораторией! Для космических исследований... Да он же целое состояние стоит! Джеймс, спасибо! Ты самый лучший брат! — я прижалась к нему, едва сдерживая слёзы. Но они сами текли из глаз, смачивая плечо довольного брата.

— Ну что ты, Элина. Я же знал, о чём ты мечтаешь. Я люблю тебя, сестрёнка.

— И я тебя люблю, — всхлипнула я, размазывая тушь по лицу. А говорили, что водостойкая.

В этот момент в дверь постучали, и в каюту вошли родители. Мама замерла на пороге, будто боялась спугнуть этот миг. А отец, заметив моё заплаканное, но довольное лицо и обёртку на полу, ухмыльнулся.

— Джеймс, я же просил подождать до вечера! — с притворным недовольством воскликнул он, уперев руки в бока.

— Извини, пап, не утерпел! До жути хотелось увидеть её изумлённое лицо. Поверь, это было потрясающее зрелище: у неё чуть глаза не вылезли из орбит! — хохотнул Джеймс. Я возмущённо стукнула его подушкой, едва сдерживая рвущийся из груди смех.

Родители заключили нас в крепкие объятия, мы тесно прижались друг к другу, как в далёком детстве, будто не было ни званий, ни экспедиций, ни далёких планет, а только мы, все вместе. Чуть отстранившись, отец сказал:

— Гиперпереход продлится одиннадцать дней. За это время вы можете изучать корабль. Обычно гражданским это запрещено, кроме учёных. Но ради вас мы сделали исключение. Всё равно ведь не будете сидеть смирно.

Переглянувшись, мы с восторгом кивнули. Нам не терпелось первым делом рвануть в рубку и увидеть сердце корабля. Но отец, заметив в наших глазах горячую решимость всё бросить и бежать, мягко нас остановил:

— Сначала разберите вещи и подготовьтесь к праздничному ужину. Экипаж устроил его в вашу честь.

Вздохнув, мы одновременно разочарованно выдохнули. И тут же рассмеялись. Мама тихо намекнула, что мне стоит привести себя в порядок. Да она могла и не говорить, и так всё ясно. Джеймс тоже должен был принарядиться, хоть и отнекивался от этого всеми силами. Мама задержалась со мной на пару минут, а отец жестом позвал брата в коридор. Наверное, хотел сказать что‑то не для наших ушей. Только дверь осталась приоткрытой — ровно настолько, чтобы сквозь щель пробивалась полоска света и доносились приглушённые голоса.

— Послушай, Джеймс. Хочу, чтобы ты присматривал за сестрой. На корабле много людей с разными мировоззрениями. Думаю, никто не посмеет причинить вам вред, но всякое бывает. Будь рядом с ней, да и сам береги себя.

— Не волнуйся, пап. Для того я и старший брат, чтобы защищать младшую. Пусть она и ребёнок, а дерётся не хуже меня. Ты сам её учил.

— Да уж, до сих пор помню ваш первый тренировочный бой, — усмехнулся отец, потирая подбородок.

Джеймс улыбнулся, будто снова видел ту сцену. Мне тогда было тринадцать, ему — семнадцать. Я только закончила подготовку и твёрдо решила испытать силы на достойном сопернике. Разумеется, этим соперником мог стать только брат, и он добровольно-принудительно согласился.

Он рассказывал потом, что всё произошло слишком быстро. Он шагнул первым — я ушла в сторону, и его кулак прошёл мимо. Он развернулся, я тоже. Удар, еще удар. А потом — онемение, и пол вдруг оказался ближе, чем он ожидал.

— Ты куда попала? — прохрипел он, глядя в потолок, не понимая, что случилось.

Я честно не знала. И до сих пор не знаю: то ли это был идеальный расчёт, то ли чистое везение, когда тело само находит брешь в чужой защите, действуя на инстинктах.

Отец с братом ещё немного поговорили и разошлись. Я стояла у зеркала и вдруг поймала себя на мысли: этот день — не просто восемнадцатилетие. Это первый шаг в настоящую жизнь, где всё по‑настоящему. Где ошибка не станет поводом для строгого замечания — а тишина после неверного шага окажется настолько невыносимой, что в ней не останется места для оправданий. Сердце билось уже не от восторга, а от ощущения, будто я встала на край обрыва и только сейчас поняла, что прыжок неизбежен. Страх неизвестности стягивал грудь, мешая нормально дышать. Но стоило бросить взгляд на дверь, за которой только что скрылся отец, услышать из соседней каюты голос Джеймса, бурчавшего что-то себе под нос и проклинавшего застёжки на форме, — и холод внутри понемногу отступал.

Праздничный ужин прошёл на редкость спокойно — будто и не на военном корабле мы сидели, а в обычной столовой, где все друг друга знают и не ждут подвоха.

Первым к нам подошёл немолодой офицер с седыми висками. Пожал руку отцу, брату, а потом и мне — коротко, будто проверяя хватку.

— Наслышан о ваших успехах, юная леди, — сказал он и отошёл, не дожидаясь ответа. Интересно, о каких успехах он говорил?

За ним — второй, третий. Все одинаковые: улыбка, рукопожатие, шаг назад. Словно отрепетированное представление, где каждому отведено ровно столько времени, сколько нужно, чтобы не нарушить строй. Только капитан Хадригес задержался на секунду дольше, чем следовало. Он чуть склонил голову, будто хотел что‑то добавить, но передумал, просто кивнув своим мыслям.

Как отец это постоянно выдерживает? Эти бесконечные кивки, рукопожатия, взгляды, в которых читается: «Ты — адмирал, ты должен нести ответственность»? Наверное, к этому просто привыкаешь. Или не привыкаешь, а учишься носить как броню.

Наконец подали ужин: простая, добротная корабельная еда — густой суп, тушёное мясо с овощами, простой салат, хлеб, который хрустел по краям и был мягким внутри. Прямо как я люблю. Просто обожаю хрустящую хлебную корочку, за которую мы с братом в детстве чуть ли не дрались. А иногда и не чуть... Мама закатывала глаза, называя нас прожорливыми личинками хрущака. От ароматов у меня едва не потекли слюни, но пришлось взять себя в руки и вести прилично. Всё-таки я зря пропустила завтрак. Но от волнения от предстоящего полёта кусок в горло не лез.

После плотного ужина мне вручили подарки, и вскоре начались танцы. От экипажа я получила миниатюрную, но точную копию «Денеба»: каждая деталь была выточена с ювелирной точностью — даже крошечные стыковочные узлы, едва заметные глазу. Я крепко прижала модель к себе, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они вовсе не обязаны были дарить мне что‑то. Пустячок, а всё равно очень приятно.

Джеймса тоже не оставили внакладе: ему подарили набор навигационных карт с записями капитана. Он разглядывал их с таким видом, будто держал в руках ключ к целой галактике. Его пальцы с трепетом скользили по бумаге, останавливаясь на аккуратно выведенных пометках на полях.

Нечасто военный корабль устраивает праздник ради гостей, а «Денеб» и вовсе был боевым — пусть сейчас и выполнял совсем не типичную задачу: перевозку адмирала Флота с семьёй. Мы с Джеймсом в один голос считали, что отец специально добился разрешения использовать именно этот корабль, считавшийся одним из самых безопасных в эскадре.

Я не могла оторвать взгляда от танцующих родителей. Они двигались так слаженно, будто парили над полом. Казалось, все эти звания, ответственность и тысячи решений, которые отец принимал каждый день, просто растворились в музыке. Как бы мне хотелось найти кого-то, кто будет смотреть на меня так же, как отец смотрит на маму.

Вскоре Джеймс нашёл себе партнёршу — молоденькую девушку из отдела связи. Она смеялась над его шутками, а он чуть расправлял плечи, стараясь выглядеть взрослее и увереннее.

Я не спешила выходить на танец, пряча смущение за отстранённой улыбкой. Но отказать отцу не смогла. Он мягко взял меня за руку, вывел на середину зала, и мы закружились под мелодию антаресского вальса.

Мне было ужасно неловко. Казалось, взгляды всех в зале скрестились на нас, будто каждый мой промах заметят и запомнят. Я терпеть не могла такого пристального внимания — оно давило, словно на плечи накинули броню из террианской стали. Но твёрдая рука отца, его тёплая улыбка и спокойная уверенность снимали это напряжение слой за слоем.

Хотя, с другой стороны, мы с Джеймсом давно привыкли к такому. Стоило нашей семье выбраться куда‑нибудь, как нас тут же обступали репортёры. «Адмиральская семья вышла в свет!» — будто это само по себе было событием, достойным первых полос жёлтой прессы.

Пока мы кружились в вальсе, в памяти сами собой всплывали картины академии — той самой школы для детей элиты. Я помнила её коридоры, помнила, как шла рядом с Джеймсом, а за нами по пятам следовали два охранника с каменными лицами. Нас всюду сопровождали: стоило захотеть выйти — и тут же к нам приставляли охрану. Из‑за этого одноклассники сторонились нас, считая богатыми высокомерными выскочками. Но такова была цена нашей безопасности: и меня, и Джеймса не раз пытались похитить или убить. У отца хватало врагов и завистников, мечтавших сместить его с должности. Он многим мешал своим непримиримым чувством справедливости и нетерпимостью к взяткам.

В академии я всё время чувствовала себя чужой. То ли я действительно чем‑то отличалась, то ли просто никак не могла вписаться в их мир. Разговоры одноклассниц всегда крутились вокруг одного: кто с кем встречается, кто кого бросил, кто во что одет и насколько это модно. А когда они начинали восторгаться каким‑нибудь популярным музыкантом, я не знала, что ответить. Их увлечения казались мне бесконечно далёкими — будто мы жили на разных планетах. Поговорить по‑настоящему было не с кем: мои интересы лежали в области химии и биологии, а не в музыкальных кумирах.

Единственным настоящим другом для меня оставался Джеймс. Но и с ним не обо всём можно было поговорить. Иногда хотелось просто выть от одиночества, а он в такие минуты молча садился рядом и клал руку мне на плечо. Он понимал меня как никто, потому что сам жил в той же изоляции. Наверное, именно поэтому наша связь была такой крепкой: мы держались друг за друга там, где держаться больше было не за кого.

Отец чуть крепче сжал мою ладонь, и я снова ощутила зал, музыку, этот антаресский вальс. На миг стало спокойнее: пока он ведёт, пока мы кружимся, чужие взгляды до меня не дотягиваются.

Мы плавно двигались по залу, и слова лились так же легко, как наши шаги.

— Ты счастлива, дочка? — спросил отец с улыбкой, лёгким движением закрутив меня в полном повороте.

— Конечно, пап. Такого дня рождения у меня ещё не было. Ты знал про подарок Джеймса?

— Ещё бы! По его просьбе я и заказал компьютер. Честно говоря, даже не догадывался, что это твоя заветная мечта. Умом ты явно пошла в маму, — усмехнулся отец и вдруг прищурился. — Разве ты не заметила, Элина, как на нас смотрят? Особенно молодые офицеры. Глаз не могут оторвать.

В его голосе звучала лёгкая ирония, почти поддразнивание. Я на мгновение задумалась — и правда: по краям зала то и дело скользили короткие взгляды. Только они казались далёкими, будто видели не меня, а адмиральскую дочь — не человека, а роль. Так было всегда, с самого рождения: в нас с Джеймсом видели не нас самих, а «адмиральских детей». Способ подобраться к влиятельной семье ради своих интересов.

— Их внимание меня не волнует, — ответила я, улыбнувшись чуть шире. — Для меня важнее этот момент с тобой.

Отец едва заметно кивнул, и в его глазах мелькнуло то самое понимание, которое бывает только между близкими. Мы продолжали кружиться, и на несколько минут весь остальной мир словно растворился: остались лишь музыка, мягкий свет зала да тёплая, надёжная рука отца, уверенно ведущая меня по кругу.

— Хотя, по-моему, платье чуть коротковато. Наши вояки от тебя и правда глаз оторвать не могут, дочка, — тихо поддел он.

Я вспыхнула и покраснела до кончиков ушей. Наверное, отец был прав — стоило надеть что-нибудь подлиннее. Но выбора у меня и правда не было: я собиралась в экспедицию, а не на бал.

Платье совсем не в моём стиле: открытое, очень короткое, нежно‑бирюзовое. Я выбрала его не потому, что оно мне нравилось, а специально, чтобы сегодня выглядеть как «праздничная дочь адмирала».

Колье на шее, серьги в ушах: надела все свои драгоценности разом. На ногах — шикарные бирюзовые туфли на семисантиметровом каблуке: красивые, безусловно, но до жути неудобные. Мне отчаянно хотелось скинуть их и пройтись босиком. Но приходилось стискивать зубы и терпеть — ради этой роли «леди». Не хотелось, чтобы поползли слухи: будто я слабая девчонка, недостойная звания дочери адмирала. Посмотрела бы я на любого из них, если бы заставила напялить эти орудия пыток и протанцевать весь вечер с приклеенной улыбкой.

После танца с отцом ко мне подходили с приглашениями и другие офицеры, в том числе и капитан. Он вёл уверенно и аккуратно, будто не танцевал, а прокладывал курс по залу: каждый поворот — чёткий, каждый шаг — выверенный. Я шла за ним, точно по курсу, и изо всех сил старалась не споткнуться на этих проклятых каблуках. В каждом его движении чувствовалась строгая выправка, а у меня в голове снова и снова крутилась одна мысль: «Только бы не наступить ему на ногу. Это будет настоящим позором для меня и моего достоинства! Где он вообще научился так отлично танцевать?!». Не зря же брала уроки танцев в прошлом году —теперь те часы бесконечных па, поворотов и поклонов вдруг обрели смысл. Ну хоть где-то пригодились эти «бесполезные» знания.

К одиннадцати вечера по корабельному времени ноги ныли так, что даже привычные тренировки с отцом показались бы сейчас лёгкой прогулкой. Каждый шаг отдавался тупой болью, и я всё чаще ловила себя на том, что невольно переношу вес на пятки, лишь бы хоть немного сберечь пальцы. Извинившись перед очередным собеседником — молодым лейтенантом, который увлечённо рассказывал про навигационные протоколы, — я, наконец, ускользнула в свою каюту.

Где первым же делом сбросила туфли, и по ступням тут же разлилось долгожданное облегчение — будто с них сняли тяжёлые оковы. А когда сняла лифчик — словно заново родилась: дышать стало легче, мир стал куда милосерднее к измученной девушке. Потом надела привычную удобную одежду: мягкие штаны и свободную рубашку — всё то, в чём можно было дышать полной грудью. Да, туфли на шпильках, хоть и красивые, совершенно не созданы для того, чтобы в них жить.

Чтобы хоть немного унять гудение в голове после бесконечных улыбок, поклонов и вежливых «да, конечно» и «как интересно», я достала электронную книгу. Строчки расплывались, потом постепенно складывались в слова — и снова сливались в одно серое пятно. Буквы будто дразнили, не желая складываться во что‑то осмысленное. И незаметно для себя я уснула, наконец‑то позволив себе просто отключиться от всей этой парадной суеты.

Утром в дверь коротко постучали — и в каюту тут же заглянул Джеймс.

— Скоро завтрак, Элина! Поторопись, а то останемся голодными. Тут с этим строго.

Он стоял в форме, почти такой же, как у остальных офицеров: эластичный чёрный материал, серебряные знаки отличия, аккуратная вышивка с названием корабля, именем и группой крови. У нас с братом на нашивках не было званий — они оставались пустыми, и в этом была своя странность: будто мы одновременно принадлежали этому месту и всё ещё оставались гостями. Но форма мне всё равно нравилась. Особенно —серебряные пуговицы (пусть и не из настоящего серебра) и удобные карманы: в них можно было спрятать хоть планшет, хоть шоколадку.

Я попросила его подождать в коридоре и быстро привела себя в порядок. Волосы привычно собрала в хвостик: так точно ничего не будет лезть в глаза, когда мы проберёмся в рубку. Когда я вышла, Джеймс нетерпеливо ходил взад‑вперёд, будто подгонял сам себя. Заметив меня, брат тут же недовольно пробурчал:

— Ты чего так долго? На завтрак опоздаем! Хорошо, что я зашёл заранее, беспокоился ведь.

— Спасибо, Джеймс, мой верный будильник, — от души поблагодарила я, хлопнув брата по плечу. — После завтрака заглянем в рубку? Тебе ведь тоже интересно?

Он на секунду замер — и тут же расплылся в довольной улыбке.

— Ещё бы!

Нам выделили отдельный столик в углу столовой — чтобы не мешать экипажу и при этом держать нас на виду. Мы спокойно позавтракали: горячие лепёшки с пряной пастой, крепкий чай с цитрусовым сиропом, ломтики вяленого мяса — простая, но сытная корабельная еда.

И всё равно мы ощущали на себе короткие взгляды офицеров — не навязчивые, скорее любопытные. Они не знали нас, а потому ждали какой‑нибудь выходки: капризного отказа от еды, высокомерного взгляда, требования чего‑то особенного. Ждали избалованности, которая будто по умолчанию полагалась детям из богатой семьи.

Джеймс, чувствуя эти взгляды, нарочно взял лепёшку двумя пальцами, откусил, одобрительно хмыкнул и потянулся за второй, как будто был одним из них. А я краем глаза замечала, как эти настороженные взгляды понемногу теплели: мол, ну ладно, не такие уж они и «звёзды».

Дожевав последнюю лепёшку, Джеймс тихо, одними губами произнёс:

— Ну что, идём?

Я кивнула, стараясь не выдать, как сильно колотится сердце. А потом, не сговариваясь, мы направились к «мозговому центру» корабля — туда, где билась его настоящая жизнь.

У входа в рубку нас накрыл громкий, властный голос — он чеканил приказы, слово каждое слово было выстрелом. Мы с Джеймсом замерли, прислушиваясь, и вдруг с изумлением поняли: это наш отец. Вот он какой на службе! Холодный, собранный, совсем не такой, каким мы привыкли его видеть... Мы с братом восхищенно переглянулись: в этом человеке, который дома мог тихо рассмеяться над какой‑нибудь нашей проделкой, сейчас не было ничего мягкого.

Часовые у дверей отдали честь и молча впустили нас. Отец по‑прежнему не замечал нашего присутствия и продолжал громким чётким голосом отдавать приказы. Офицеры нас заметили, и мы тут же синхронно прижали пальцы к губам: мол, ни звука. Один из лейтенантов едва заметно кивнул и отвернулся, будто ничего не видел.

Отец всё же заметил, как лица подчинённых на мгновение изменились, и резко обернулся. Мы с Джеймсом разом встали по стойке «смирно» и отдали честь. На секунду в рубке повисла тишина — только гудели приборы да тихо щёлкали панели, будто сам корабль затаил дыхание.

Увидев нас, отец будто сбросил броню: лицо тут же стало дружелюбным, с едва заметной нежностью в уголках глаз. Он подошёл, на ходу коротко бросив остальным:

— Продолжайте работать.

— Вольно, детишки, — усмехнулся он и поправил фуражку. — Я знал, что вы скоро здесь появитесь. Первым делом — в рубку, верно?

— Конечно, пап! Разве мы могли такое пропустить? Я весь день этого ждал! — выпалил Джеймс, восторженно оглядываясь: на экраны, светящиеся схемы, капитанский мостик — перед ним распахнулся целый неизведанный мир. Офицеры понимающе прятали улыбки, замечая этот детский восторг в наших глазах.

— Теперь ясно, почему ты так рано вскочил, — пробурчала я, старательно скрывая своё нетерпение.

— Это ты вечно спишь! — тут же обиженно огрызнулся Джеймс.

Отец рассмеялся — и этот звук, странно уютный среди гудков и отрывистых команд, сразу снял напряжение.

— Спрашивайте о чём угодно, — он обвёл рубку широким жестом. — Всё покажу.

Рубка была одновременно и сердцем, и мозгом корабля. Попасть сюда — огромная привилегия для гражданских. Пространство будто жило своей жизнью: пальцы летали по клавишам, экраны мерцали, кто‑то тихо, но быстро отдавал короткие команды — словно сам корабль диктовал свои правила.

В центре возвышалось капитанское кресло, а напротив почти всю стену занимал огромный экран. Сейчас, во время гиперперехода, он не показывал ничего: ни звёзд, ни туманностей, ни даже привычной темноты — только ровную, глухую серость. Мы двигались вне космического пространства — и одновременно внутри него. По сути, мы создавали туннель между двумя точками и тут же сжимали его — парадокс, который, тем не менее, исправно работал.

Джеймс бы всё это объяснил в два счёта: он такие вещи схватывал мгновенно. А я вот никак не могла уложить в голове эту мысль. Легче было объяснить разницу между разными видами растений одного рода и их воздействием на организм, я эти описания помнила чуть ли не наизусть, чем рассказать теорию гиперперехода и теорию относительности.

Не успела я толком оглядеться, а брат уже стоял возле главного штурмана, быстро что‑то спрашивал и размахивал руками, словно пытался нарисовать траекторию прямо в воздухе. Отец всё ещё был рядом со мной и, заметив, что я застыла с отсутствующим взглядом, мягко окликнул:

— Элина, просыпайся! О чём задумалась?

— О гиперпереходе, — не задумываясь, ответила я и тут же встрепенулась, словно вынырнув из собственных мыслей. — Прости, пап, меня опять унесло. Смотрю, брат времени не теряет. Пожалуй, пойду к нему.

Отец улыбнулся, чуть прищурившись, и кивнул:

— Иди. Да... Из Джеймса выйдет хороший капитан.

Он проводил меня взглядом, и в нём читалось сразу всё: и отцовская гордость, и тихая грусть от того, как быстро дети становятся взрослыми.

За следующие четыре часа мы изрядно надоели офицерам своими бесконечными вопросами: я цеплялась за каждую деталь, а Джеймс впитывал каждое слово, словно боялся упустить хоть строчку из этой живой энциклопедии корабля. Вскоре отец ушёл по делам, и на его месте появился капитан Хадригес вместе с помощником Ниилом. «Забавная фамилия», — мимолётно подумала я, доставая уже его своими бесконечными вопросами.

Я столько новой информации узнала, что голова гудела, будто в неё закачали данные сразу с нескольких терминалов. В висках стучало, а перед глазами всё ещё мелькали схемы, траектории и бесконечные ряды цифр. По лицам некоторых офицеров, особенно пожилых, было видно, что им даже приятно наше любопытство: они кивали, терпеливо отвечая на нескончаемые расспросы, раз за разом поясняли нюансы управления и даже позволили Джеймсу задать курс. Один из старших инженеров, седой, с глубокими морщинами у глаз и хитрым взглядом, и вовсе бросил с усмешкой:

— Если так дальше пойдёт, заберём вас к себе в команду.

Джеймс вспыхнул от восторга, будто ему только что вручили удостоверение капитана. А мне вдруг стало тесно от всех этих схем и объяснений: хотелось тишины, знакомого запаха лаборатории и маминых спокойных слов, которые всё сразу раскладывают по полочкам. Мне куда ближе пробирки, чем все эти расчёты и маршруты.

— Пойду к маме, в лабораторию, — тихо сказала я, убирая выбившуюся прядь волос за ухо. — Надо немного отдохнуть от цифр и расчётов.

Джеймс только кивнул, уже снова уткнувшись в панель с маршрутами. Казалось, он даже не слышал меня, целиком погрузившись в разговор с навигатором. Вот же любитель цифр и полётов.

Каждый день мы с Джеймсом исследовали верхние палубы корабля, запоминая каждый коридор, каждый отсек, каждую панель управления — на всякий случай составляя карту корабля.

Однажды мы случайно забрели в общую душевую. Брат мгновенно закрыл мне глаза тёплой ладонью и чуть ли не пинком выставил за дверь — под тихие смешки ничуть не смущённого экипажа. Кто‑то из парней добродушно бросил: «Не переживайте, мы не обидим!» — и беззлобный смех прокатился по отсеку.

С того момента Джеймс, кажется, всегда оказывался рядом, стоило мне только приблизиться к душевой. Он молча брал меня за руку и уводил. Я не сопротивлялась. Почти. В глубине души мне было даже приятно, что он так оберегает меня, хотя и закатывала глаза, делая вид, что вполне способна разобраться сама. Обидно, что я так ничего и не успела рассмотреть. А ведь посмотреть было на что. Военные — подтянутые, ловкие парни, каждый движется так, будто готов к бою даже в душевой. Ещё бы пару секунд...Жаль, что у брата оказалась такая хорошая реакция.

В другой раз мы забрели в отсек с тренажёрами. Джеймс тут же бросился к силовому тренажёру, а я подошла к голографическому симулятору боя: мерцающая панель манила, обещая иллюзию настоящей схватки без риска сломать себе что‑нибудь.

— Хочешь попробовать? — подмигнул брат, протягивая руку. — Я буду противником.

Мы провели там почти два часа, сменяя друг друга в роли атакующего и защищающегося. Симулятор подстраивался под наш уровень, то усложняя, то упрощая задания: то добавлял виртуального противника, то менял гравитацию, заставляя учиться держать равновесие в новых условиях. В какой‑то момент я поймала себя на мысли, что чувствую себя здесь как дома: среди гула двигателей, запаха смазки и мерцания голографических панелей. Здесь не нужно было притворяться «леди» или «адмиральской дочерью» — тут ценились скорость реакции, умение читать движения соперника и не сдаваться после первого промаха.

За обедом мы снова расспрашивали офицеров о нижних палубах. Большинство отмалчивались или отшучивались, но старший механик, коренастый мужчина с седыми висками по имени Дорн, в конце концов не выдержал. Он отставил чашку с кофе и вздохнул так, будто ему предстояло объяснять очевидное в сотый раз с терпеливой усталостью человека, который привык, что молодёжь вечно лезет туда, куда не следует, просто чтобы доказать себе, что может.

— Ладно, молодые люди, — сказал он, смотря прямо на нас. — Нижние палубы — это машинное отделение, куда вас всё равно не пустят, и каюты пехотинцев. С последними лучше не связываться: они суровы, грубоваты, но в целом неплохие ребята. Просто не любят, когда их тревожат во время отдыха.

— А что, там опасно? — поинтересовалась я, не сводя любопытных глаз с мужчины.

— Опасно? Нет, если соблюдать правила, — усмехнулся Дорн. — Но там другой мир. Другие порядки. Вы привыкли к чистоте и порядку верхних палуб, где всё блестит и подписано. А там — пот, масло, алкоголь, вечный гул двигателей. Это сердце корабля, и оно бьётся по своим законам.

Джеймс задумчиво кивнул:

— Значит, там настоящая жизнь.

Я слушала их и думала: для Джеймса «настоящая жизнь» — это маршруты, расчёты, штурвал и ответственность за сотни жизней. Для меня — пробирки, запахи реактивов, тихий голос мамы, раскладывающий хаос на понятные составляющие. Но в словах Дорна было что‑то, что объединяло оба мира: настоящая жизнь — это там, где не боятся грязи и шума, где знают цену каждому винтику и каждому вдоху.

Однако любопытство взяло верх. После завтрака, не сказав ни слова даже Джеймсу, он наверняка попытался бы меня отговорить, я тихо проскользнула к лифту и нажала кнопку нижнего уровня. Двери закрылись, и кабина с лёгким скрипом пошла вниз.

С каждым метром гул корабля становился всё глубже, воздух пах горячим металлом и смазкой, а пол под ногами едва заметно вибрировал, напоминая, что здесь корабль живёт совсем другой жизнью. Свет здесь был более тусклым, а стены — в следах ремонта и заплатках.

Я шла медленно, впитывая новую атмосферу, пока не свернула за угол и не столкнулась с тремя крепко сложенными парнями, выходящими из двери с надписью «Карточная». Они окружили меня с подозрительной весёлостью. До носа донёсся явственный запах сигарет и дешёвого пойла.

— Так‑так‑так, и что же здесь делает столь прекрасное создание? — ухмыльнулся один, десантник лет двадцати пяти. — Решила навестить смертных, нимфа? Или тебе нужен кто‑то особенный? Иди сюда, я развлеку тебя.

Его приятели заржали. Я отступила к стене, чувствуя, как пульс участился. Но паники не было — отец научил меня не терять голову в опасных ситуациях.

— Молодые люди, — произнесла я твёрдо, — не соблаговолите ли уйти с дороги? Я не хочу, чтобы у вас были неприятности из‑за меня.

Моё предупреждение их только позабавило. Самый высокий сделал шаг вперёд, протянув руку, чтобы схватить меня за плечо. В этот момент я быстро скользнула рукой к внутренней стороне рукава куртки: там, под тканью, был закреплён миниатюрный электрошокер — подарок Джеймса на прошлый день рождения. Устройство было размером с монету, с сенсорным активатором. Я незаметно коснулась панели, и шокер перешёл в режим готовности, отдаваясь на коже лёгким покалыванием.

Когда десантник сделал ещё шаг и протянул руку, я резко выбросила свою вперёд, касаясь его предплечья. Раздался короткий треск, синий разряд пробежал по его руке, и он отшатнулся с удивлённым возгласом:

— Что за...?!

Двое других замерли на мгновение, но тут же двинулись ко мне с обеих сторон. Я развернулась, используя инерцию движения, и нанесла точный удар локтем в солнечное сплетение одному, одновременно повторно активируя шокер и касаясь второго. Он вскрикнул и отпрянул, тряся рукой.

Третий, самый крупный, тот, кто первым получил разряд, бросился вперёд с явным намерением схватить меня в охапку. Я отступила, позволяя ему потерять равновесие, и в тот момент, когда он пронёсся мимо, резко развернулась и нанесла короткий удар в болевую точку за ухом — приём, которому меня научил отец. Десантник замер на мгновение, его глаза закатились, и он медленно осел на пол.

Всё произошло за считанные секунды. Трое здоровяков лежали на полу, ошеломлённые и дезориентированные, а я стояла посреди коридора, тяжело дыша, но абсолютно спокойная. Из «Карточной» высыпали другие солдаты, привлечённые шумом снаружи. Среди них был сержант Кирлейл. Узнав меня, он резко побледнел.

— Рядовые Кларк, Дорорс и Маларк, мэм, — доложил он, вытянувшись по струнке. — Я немедленно накажу их за несоблюдение правил.

— Оставим всё как есть, сержант, — махнула я рукой. — Взамен вы покажете мне нижние палубы после обеда. И, надеюсь, больше мне мешать не будут.

— Конечно, мэм. Эти рядовые проведут вам экскурсию, — ответил Кирлейл, бросив строгий взгляд на провинившихся. Он явно оценил и мою подготовку, и то, как быстро и эффективно я справилась с ситуацией.

Один из десантников, тот, кого я ударила в солнечное сплетение, приподнялся на локтях и пробормотал:

— Ну ты даёшь, леди... Не ожидал.

Я лишь улыбнулась:

— Соблюдайте правила, и проблем не будет.

Усмехнувшись, я поднялась к себе в каюту. К моему удивлению, около неё топтался не кто иной, как мой нервный брат. Увидев меня, он сердито спросил:

— Ты где была?

— Гуляла, — как ни в чём не бывало ответила я, состроив невинную мордашку. Увы, брата ею не обманешь.

— И где именно? Я весь корабль обегал, ища тебя. Потом решил дождаться у твоей каюты.

— А зачем ты меня искал? Что-то случилось? — удивилась я.

— Да так... — Джеймс замялся, запустив пальцы в серебристую шевелюру. — Отец попросил показать своё умение стрелять и провести показательный рукопашный бой. Я давно хотел поставить на место того лейтенанта с курчавыми волосами — он слишком уж пристально на тебя смотрит.

— Неужто ревнуешь? — хмыкнула я, чуть потянувшись. Адреналин всё ещё бурлил в крови. — Хорошая разминка перед обедом. А после него давай-ка смотаемся на нижние палубы.

— Там вроде бы опасно? — усомнился брат, не сводя с меня подозрительного взгляда зелёных глаз.

Я рассмеялась:

— С тобой не страшно. Неужели не любопытно? Впрочем, могу и одна сходить.

— Да ну тебя! — махнул рукой Джеймс. — Я же должен за тобой присматривать, мелкая. Пошли, покажем, на что способны адмиральские дети. Учти, соберутся почти все офицеры и кое-кто из сержантов. Хотя кого я обманываю: тебя это только раззадорит.

Я улыбнулась и последовала за братом.

***

Первым делом мы зашли в тир — там уже ждали родители, капитан и другие офицеры. Оружие и цели были готовы, а в воздухе висело напряжённое молчание. Десятки глаз следили за каждым нашим движением. Я прекрасно понимала: сейчас будет не просто тренировка, а демонстрация. Такого волнения я не испытывала даже перед итоговой аттестацией. Оценивающие взгляды скользили по коже холодным ветерком — даже если я их не видела. На нас надели тренировочные костюмы: датчики попаданий, защитное поле низкого уровня. Затем нас ввели в голографическое тренировочное помещение.

Едва за нами захлопнулась дверь — реальность рассыпалась, и мы очутились в виртуальном городе: узкие улочки, высокие здания, гул летательных аппаратов над головой. Всё выглядело пугающе правдоподобно: даже запах горячего асфальта и ощущение ветра между домами.

— Адмирал, вы уверены, что стоило ставить симулятор на максимум? — осторожно спросил капитан. — Без подготовки им не справиться. Они ведь ещё дети.

— Уверен! — отрезал отец. — Они — мои дети. И должны быть готовы ко всему.

Мы с Джеймсом продвигались вперёд, держа оружие наготове. Вокруг стояла подозрительная тишина — та, что всегда предвещает беду.

— Что‑то мне это не нравится, — шепнул брат, крепче сжимая оружие.
Словно в ответ, по нам ударили выстрелы. Мы метнулись в укрытие.

— Сзади! — крикнула я, заметив троих, что подбирались к Джеймсу. Одного я сняла точным выстрелом, брат — остальных. Первая атака, похоже, была отвлекающим манёвром.

— Дальше не пройдём, — сказала я в рацию, осторожно выглядывая из‑за угла. — Надо разделиться и вычислить, откуда по нам бьют.

— Возможно, это автоматическая защита симулятора, — отозвался Джеймс. — Будь осторожна, сестрёнка. Не подставься.

Я двинулась вперёд, стараясь держаться в тени зданий. За углом меня уже ожидали. Пятеро. Затаилась на крыше, пропустила первого, второго сняла со спины. Остальных добила сверху, пока они не поняли, откуда огонь. За полчаса продвинулась всего на полкилометра, получив три лёгких удара током от датчиков — жалили, как укусы насекомых, но двигаться не мешали.

У Джеймса дела обстояли не лучше: по рации он сообщил, что застрял у главного здания. Добежав до него, я осторожно обошла строение и добралась до чёрного входа. Взломала замок виртуальной отмычкой — она почти не отличалась от настоящей, даже отдавала в пальцах знакомым сопротивлением. Внутри коридор вёл прямо к цели, без дверей и окон.

«Странно, — мелькнуло у меня. — В реальном здании так не бывает. Либо баг, либо ловушка».

Стоило мне открыть дверь в конце коридора, как десять стволов уставились мне в лицо. В центре стоял Джеймс с ножом у горла и поднятыми вверх руками. Тот, кто его держал, произнёс:

— Твой напарник теперь наш пленник. Если хочешь спасти его — победи меня в рукопашном бою, иначе я перережу ему горло. Бросай оружие и готовься к бою.

Я выполнила приказ, подумав: «Ага, вот и рукопашка. Логики ноль, но это симулятор, так что простительно. Но почему я-то?». Встала в боевую позицию. Противник отпустил Джеймса, но его тут же взяли под прицел остальные. Атака началась.

Через минуту я поняла: в него заложены техники чуть ли не всех современных боевых искусств. Я неплохо дерусь, но не настолько же. Пока меня методично «проверяли», то есть избивали, я пыталась найти лазейку. Конечно, это всего лишь тренировка, но ударить в грязь лицом перед отцом и его людьми не хотелось.

— Осторожнее, Элина, сзади! — крикнул Джеймс.

Я резко обернулась: противник раздвоился. Брат хотел помочь, но его «подстрелили», и теперь он мог только наблюдать.

«Так, — подумала я между ударами. — Их совместной атаки мне не выдержать. Надо действовать сейчас». Дождавшись одновременного выпада с двух сторон, отступила назад. Противники столкнулись в воздухе. Один исчез — виртуальный дубликат. Второй ещё мотал головой, когда я подсекла его и прижала к земле. Он дёрнулся раз, другой — и затих.

Симулятор отключился. Реальность вернулась: стены тира, запах металла и пластика, тусклый свет ламп, гул приборов. Мы, изрядно уставшие, вышли из тренировочного помещения. Я бы сказала, что выползли. Отец смотрел на нас молча — и вдруг отдал честь. Нам двоим. Я неприлично открыла рот от удивления, не ожидая такого жеста от отца при всём командном составе.

У выхода из тира я пошатнулась. Джеймс, идущий сзади, вовремя подставил плечо.

— Элина, до обеда полчаса, отдохни, — прошептал он усталым голосом и помог дойти до каюты, стараясь не показывать, насколько сам вымотался.

Небольшой отдых восстановил часть сил, и после обеда мы с Джеймсом отправились на короткую экскурсию по нижним палубам. Брат держался напряжённо, готовый в любой момент встать на мою защиту, а я уверенной походкой шла к «Карточной». Как и думала, там нас уже ждали мои старые знакомые. Брат тут же заслонил меня собой и сильно удивился, когда я, мягко отодвинув его, подошла к ребятам. Кирлейл посмотрел на меня чуть дольше, чем следовало, и коротко кивнул. Он тоже видел наш тренировочный бой.

Когда Джеймс узнал, что я уже бывала здесь раньше, он отвёл меня в сторонку и прочитал длинную нотацию. Давно меня так не отчитывали: словно я неразумное дитя, влезшее в пасть тигра. В выражениях брат не стеснялся, но границу не переходил. А когда выдохся, просто сжал плечи и тихо сказал:

— Ты моя сестра. И я не хочу однажды услышать: «Мы не смогли её уберечь».

Я молча обняла его, уткнувшись носом в плечо и вдыхая родной запах. Чувство вины жгло душу, но я задвинула его на задний план: ведь ничего не случилось — я справилась. Он просто слишком за меня переживает.

После этого мы обзавелись новыми друзьями и исследовали все нижние палубы. Поначалу матросы сторонились нас, но вскоре стали считать своими — особенно после того, как я помогла механику справиться с заклинившим люком: вспомнила папины объяснения про рычаги и точки напряжения — и дело пошло. Джеймс же легко находил общий язык с теми, кому нравились скорость и риск: ему показывали схемы аварийных коридоров, а он взамен делился рассказами о навигации — так, будто уже прокладывал маршруты в настоящем бою.

К счастью, родители не тревожились из‑за нашего долгого отсутствия: знали, что мы никуда не денемся. Время мчалось вперёд, и наконец настал долгожданный день выхода из гиперпространства. Мы с Джеймсом рвались увидеть этот момент в рубке — но нам не позволили. Не желая терять ни минуты, мы полностью снарядились для экспедиции: решили, что корабль сразу пойдёт на посадку.

Об этой системе ходили странные слухи — будто существует невидимая планета, которую не уловит ни один радар. Джеймс считал это выдумкой из тех, что в космосе не счесть.

В системе насчитывалось пять планет, и лишь одна подходила нам. Мамина группа должна была проверить всё: почву, воду, воздух... А если повезёт — найти следы жизни. И впервые я буду помогать маме. Эта мысль согревала душу: не столько из‑за важности миссии, сколько потому, что рядом будет мама — спокойная, собранная, умеющая одним словом навести порядок в хаосе. С ней даже неизвестность не казалась такой пугающей.

Не в силах больше терпеть, мы с Джеймсом рванули в рубку. Офицеры, и отец в их числе, очень удивились, увидев нас в полном снаряжении. Кто‑то прятал улыбки, и мы вдруг поняли, как нелепо, должно быть, выглядим: словно дети надели взрослые костюмы, лишь бы казаться серьёзнее.

— Вижу, детки, вы полностью готовы, — усмехнулся отец, подходя ближе. — Но до начала эксперимента ещё шесть часов. Рано вы собрались.

— Мы уже догадались, пап, — сконфуженно пробормотала я.
Внезапно корабль пронзил сигнал тревоги. Я в испуге прижалась к брату, не понимая, что происходит. Судно затряслось от удара — будто гигантский кулак врезался в борт.

— Нас атакуют! Но радары не видят врага! — прокричал офицер. — Их орудия пробивают защиту. Мы долго не продержимся!

— Подать сигнал бедствия! — приказал отец. Он повернулся к нам и тихо, но твёрдо произнёс: — Джеймс, хватай сестру и беги к спасательной шлюпке. Спасательный корабль рано или поздно подберёт вас. Живо!

— Идём, Элина! — выкрикнул брат, схватил меня за руку и потащил вперёд. Вокруг кричали, бежали. Я видела лишь спину Джеймса и слышала, как за переборкой что‑то надсадно трещит. Кое‑как мы добежали до спасательного челнока и отстыковались от горящего корабля. В ужасе я смотрела, как судно, объятое пламенем, теряло высоту, будто из него разом выбили опору.

— Элина, смотри — атака идёт из пустоты, — поражённо выдохнул Джеймс, одновременно работая с управлением.

И правда: красные лучи били из ничем не примечательного участка космоса. Теперь, похоже, целью стали мы.

— Сестра, пристегнись! — резко бросил Джеймс и швырнул челнок в крутой вираж. Мы неслись прямо в пустоту — и вдруг ощутили сопротивление, точно входили в атмосферу. Невидимая планета. Значит, слухи не были выдумкой. Минутой позже впереди возник её силуэт — тёмная громада, прорезанная вспышками. В тот же миг в нас попали.

Взорвался правый двигатель — и нас швырнуло вниз. С такими повреждениями не сесть: мы разобьёмся. Нас закрутило, земля и небо поменялись местами. Джеймс пытался выровнять челнок, но было уже поздно. Мы ударились о землю — и нас поглотила тьма.

«Мама... отец... не умирайте! Прошу...» — последняя мысль в затухающем сознании.