❸. Разговор на глухих тонах

Следующие три дня Эйдан пытался делать вид, что ничего не произошло. Он гонял по ночной объездной так, будто за ним гнались черти, глушил алкоголь в гараже с пацанами и срывал голос, перекрикивая музло. Но каждый раз, когда он глушил мотор, в ушах наступала эта ебаная, звенящая тишина.
И в этой тишине всплывало её лицо.
В четверг дождь валил с самого утра, превращая парковку перед универом в серое месиво. Эйдан стоял под навесом курилки, затянутый в мокрую кожанку, и раздраженно пускал дым. Рядом затягивался Марк, что-то увлеченно втирая про субботние гонки за городом.
– Короче, Эйд, если этот хмырь из центрального клуба выставит своего «сузуки», нам пиздец. Нам нужен нормальный бенз и...
– Завали, Марк, – буркнул Эйдан, даже не повернув головы.
– Да че ты заведенный такой всю неделю? Трахнул кого не того, или че?
Эйдан не ответил. На крыльцо как раз выходила Лика.
Без своего телефона она смотрелась еще более беспомощной, и это злило еще сильнее. На ней был объемный вязаный свитер, который слегка сползал с одного плеча, а в руках она держала прозрачный зонт и какую-то папку с чертежами. Девушка остановилась под козырьком, осторожно поправив слуховой аппарат – капли дождя явно вредили чувствительной технике. В этот момент из дверей выскочил какой-то мажор с третьего курса – Вадим, местный тусовщик на папином «мерседесе». На нем был дорогой костюм, а в руках – стакан с горячим латте из ближайшей кофейни. Он летел, уткнувшись в свой смарт, и со всего размаха врезался в Лику. Папка вылетела у нее из рук, бумаги рассыпались по мокрому асфальту, а остатки кофе из стакана Вадима плеснули ей прямо на светлый свитер.
– Сука! Ты че, слепая, блять?! – заорал Вадим, вытирая платочком рукав своей пиджачной куртки. – Ты мне костюм испортила, дура! Смотри, куда прешь!
Лика отшатнулась, прижав руки к груди. На ее бежевом свитере расползалось огромное коричневое пятно. Она смотрела на орущего мажора, пыталась считать по его быстро двигающимся губам слова, но от испуга явно терялась. Она нагнулась, чтобы спасти намокшие чертежи, но Вадим пнул ее папку ногой.
– Ты че, оглохла совсем?! Я с кем разговариваю, алло?! Мозги включи!
Эйдан даже не успел подумать. Ноги сами рванули вперед быстрее, чем мозг успел выдать хоть какую-то логичную причину.
В три шага преодолев расстояние до крыльца, Эйдан сгреб Вадима за отворот дорогого пиджака и с такой силой вжал его в кирпичную стену корпуса, что у того выбило дыхание.
– Ты на кого пасть разинул, гнида? – прорычал Эйдан ему прямо в лицо. В его темных глазах горел такой дикий огонь, что Вадим мгновенно побледнел.
– Эй, Эйд, ты че, ахуел?! – зазаикался мажор, упираясь руками в грудь байкера. – Она мне кофе на пиджак вылила! Она тупая глухая...
– Заткни свое рыло, пока я тебе зубы в горло не умял, – перебил его Эйдан, сильнее сжимая пальцы на ткани. От него разило табаком и мокрой кожей. – Она тебе слово сказать не может, а ты, петух, разкудахтался? Вали отсюда нахуй, пока я тебя об этот асфальт не размазал. Живо, блять!
Он толкает Вадима в сторону. Тот, спотыкаясь и оглядываясь с нескрываемым страхом, быстро поплелся к своей машине, что-то бормоча под нос. Вокруг образовалась звенящая пауза. Студенты у курилки замерли. Марк стоял с открытым ртом, не понимая, с какого перепугу Эйдан впрягся за девчонку, которую сам еще три дня назад хейтил последними словами. Эйдан тяжело дышал, сжимая кулаки. Он медленно повернулся к Лике. Девушка сидела на корточках на мокром асфальте. Вся ее одежда была в кали, свитер испорчен, чертежи размокли. Но она не плакала. Она поднимала глаза на Эйтана – медленно, снизу вверх. В ее взгляде не было благодарности. Там был жесткий, немой вопрос.
– Че уставилась? – буркнул Эйдан, чувствуя, как лицо обжигает неловкость. Напряжение между ними было настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. – Я не за тебя впрягся. Просто этот уебок меня бесит.
Лика поджала губы. Она поднялась, дернув плечом, и начала складывать мокрые листы обратно в папку. Эйдан вздохнул, сдерживая ругань, наклонился и выхватил из лужи последний лист, который уже начинал размокать. Он протянул его ей. Лика посмотрела на лист, потом на его руку – сбитые костяшки, татуировки, следы бензина под ногтями. Она не стала брать бумагу.
Вместо этого она подняла руки. Ее пальцы задвигались быстро, с четкой, злой грацией. Она показала ему несколько жестов. Эйдан, естественно, ни хрена не понял, но выражение ее лица говорило само за себя: «Мне не нужна твоя помощь. Убирайся».
– Да говори ты нормально, блять! – вырвалось у него от бессилия. – Я не понимаю твоих соплей!
Лика на секунду замерла. Затем она медленно, отчетливо, глядя ему прямо в зрачки, достала из кармана ручку. Взяла испорченный лист, который он держал, и размашисто написала прямо на полях:
«Ты ничем не лучше его. Ты просто громче.»
Она развернулась и пошла прочь под проливным дождем, даже не открыв зонт.
Эйдан остался стоять посреди двора. Дождевые капли стекали по его кудрявым волосам, забирались за воротник, но он смотрел только на эту кривую строчку на мокрой бумаге. Слова расплывались, но смысл впечатался в память намертво.

Конец 3 главы.