Глава 15 Ищи меня

Она не знала, сколько они ехали. Время внутри машины текло иначе — вязко, как патока, растягивая каждую секунду в бесконечную нить. Снег за окном превратился в сплошную белую стену, и казалось, что они движутся не по улицам города, а сквозь пустоту, сквозь сон, сквозь то самое стекло.

Снег за окнами превратился в белые полосы, и Алиса сжимала в руках дневник, чувствуя, как внутри неё поднимается холодная волна. Она не знала, куда они едут. Она не знала, что её ждёт. Но она знала одно: она не сдастся.

Машина остановилась. Дверца открылась, и рука парня схватила её за плечо.

— Выходи.

Она вышла. Они стояли у старого особняка — массивного, тёмного, с облупившейся штукатуркой и высокими окнами, за которыми не горел свет. Снег укрывал крышу, карнизы, ступени крыльца, превращая здание в призрачный корабль, застывший во времени.

Парень взял её за локоть и повёл внутрь. В прихожей было темно, пахло сыростью и старым деревом. Где-то в глубине дома горела свеча, и её свет дрожал на стенах, как живой. Они прошли по длинному коридору. Половицы скрипели под ногами, и каждый звук отдавался эхом в тишине, как будто дом дышал. Стены были увешаны старыми портретами — лица смотрели на неё с пустых, выцветших глаз, и казалось, что они провожают её взглядами, полными немого укора.

Парень остановился перед массивной дубовой дверью, толкнул её, и она открылась с тяжёлым, протяжным скрипом. Внутри горел камин. Огонь трепетал, отбрасывая тени на стены, на старую мебель, на лицо человека, который сидел в кресле у огня.

Это был тот самый мужчина, который приходил к Кощею. Высокий, в чёрной кожаной куртке, с короткой стрижкой и холодными, как лёд, глазами. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было злости — только спокойная, пугающая уверенность.

— Проходи, Алиса, — сказал он, и голос его был мягким, почти участливым. — Садись. Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

Она не села. Она стояла у двери, сжимая дневник, и смотрела на него. Внутри неё поднималась холодная волна, но она не показывала страха.

— Кто вы? — спросила она, и голос её был ровным.

Он улыбнулся, и в его улыбке было что-то странное — не злое, а почти печальное.

— Меня зовут Василий. Я — тот, кто знает правду о твоей матери. И я хочу помочь тебе.

— Помочь? — переспросила она, и в голосе её появилась колючая насмешка. — Ты прислал за мной своих людей, ты приказал схватить меня и привезти сюда. Это называется помощью?

Он усмехнулся, но в его усмешке не было злости.

— Я знаю, что это выглядит не лучшим образом. Но ты должна понять: в этом мире нельзя быть добрым. Здесь выживают только те, кто готов быть жёстким. Я не хотел причинять тебе боль. Но я должен был убедиться, что ты приедешь.

— Зачем я тебе? — спросила она, и голос её стал холоднее.

Он встал, подошёл к камину, и его голос стал тише, почти шёпотом:

— Ты — ключ, Алиса. Ты можешь открыть дверь между мирами. Ты можешь выйти из этого стекла. И я хочу, чтобы ты помогла мне.

— Выйти? — переспросила она. — Ты хочешь уйти из этого мира?

— Я хочу уйти из этого сна, — сказал он, и в его голосе появилась та усталость, которую она слышала только у людей, проживших слишком долго в одном месте. — Я здесь уже тридцать лет. Я знаю, что это — не реальность. Я знаю, что за этим снегом есть что-то другое. И я хочу найти это.

Она смотрела на него, и внутри неё поднималось что-то, чего она не знала раньше. Не страх. Не жалость. А странное понимание.

— Я не знаю, как открыть дверь, — сказала она. — Я не знаю, как выйти отсюда.

Он шагнул к ней, и его голос стал жёстче, почти грубым:

— Ты знаешь. Ты просто не хочешь признаваться. Ты — дочь Любы. Она знала, как выйти. И она отправила тебя в другой мир. Она знала, как это сделать. И ты знаешь. Ты просто боишься.

Она сжала дневник крепче, и её голос стал холодным, как лёд:

— Я не боюсь. Я просто не знаю. Я не помню. Я не знаю, как она это сделала.

Он смотрел на неё, и его глаза стали темнее. Он медленно подошёл к ней, остановился в шаге, и его голос стал тихим, почти шёпотом:

— Тогда я напомню тебе.

Он выхватил дневник из её рук. Она попыталась вернуть его, но он был сильнее. Он открыл дневник, пролистнул несколько страниц и начал читать вслух:

— «Я знаю, что я должна сделать. Я должна отправить её туда, где она будет в безопасности. Туда, где она сможет быть собой...»

Она рванулась к нему, но он оттолкнул её, и она упала на пол. Дневник выпал из его рук, и страницы разлетелись по комнате, как белые птицы.

— Ты не имеешь права! — закричала она, и голос её сорвался.

Он наклонился к ней, и его лицо было близко к её лицу. Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть на него, и его голос стал ледяным, почти нечеловеческим:

— Я имею право на всё, Алиса. Я ждал тебя тридцать лет. Я искал тебя. Я знал, что ты вернёшься. И я не позволю тебе уйти от меня, пока ты не скажешь мне, как открыть эту чертову дверь.

Он не ждал ответа. Его рука сжалась в кулак, и удар пришёлся в скулу — резкий, сухой, как треск ломающейся ветки. Алиса не успела сгруппироваться. Голова мотнулась в сторону, и она упала на колени, хватая ртом воздух. Вкус крови растекался по языку — солёный, металлический.

— Ты думаешь, я буду с тобой церемониться? — голос Василия был спокойным, почти ленивым. Он поправил манжету рубашки, как будто ничего не произошло. — Ты ошибаешься, Алиса. Я не Кощей. Я не буду ждать, пока ты созреешь. Я не буду уговаривать.

Она подняла голову. Глаза её горели — не болью, а тем холодным огнём, который он видел в ней с первой минуты.

— Ты думаешь, что боль заставит меня говорить? — голос её звучал хрипло, но ровно. — Ты думаешь, что я боюсь тебя?

Он усмехнулся, шагнул к ней, схватил за волосы и рывком поднял на ноги. Она стиснула зубы, но не вскрикнула.

— Я не хочу делать тебе больно, — сказал он, и голос его стал почти участливым. — Но если ты продолжишь упрямиться, я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда решила не говорить.

Он отпустил её, и она пошатнулась, но устояла. Василий подошёл к столу, налил себе что-то из графина, выпил. В комнате было тихо. Слышно было только, как потрескивает огонь в камине и как она дышит — прерывисто, но не сдаваясь.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я ведь когда-то был таким же, как ты. Думал, что могу всё выдержать. Думал, что я сильнее этого мира. Я ошибался.

— Я не ты, — ответила она. — И я не боюсь тебя.

Он медленно обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, а почти уважение. Но оно исчезло так же быстро, как появилось.

— Ты не боишься меня сейчас, — сказал он, ставя стакан на стол. — Потому что ты ещё не знаешь, что я могу сделать. Но ты узнаешь.

Он щёлкнул пальцами, и парень, который привёз её, шагнул вперёд. Василий кивнул на дверь:

— Отведи её в подвал.

Мужчина схватил её за волосы и потащил по полу. Она пыталась сопротивляться, но его рука была сильной, а боль в голове мешала думать. Она чувствовала, как холодный пол царапает её кожу, как он волочит её по коридору, мимо портретов с пустыми глазами, мимо дверей, за которыми была только тишина.

Он остановился перед металлической дверью. Она была старой, ржавой, с огромным засовом. Он открыл её, и она почувствовала, как изнутри пахнуло холодом и сыростью. Он бросил её в темноту, и она упала на бетонный пол, ударившись локтем и коленом.

— Я оставлю тебя здесь, — сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным. — Подумай о том, что ты потеряешь. У тебя есть время. Но не слишком много.

Дверь захлопнулась. Тяжёлый засов скрипнул, и она услышала, как он задвигается. Тишина стала плотной, как стена. Она осталась одна в темноте.

Она лежала на холодном бетоне, чувствуя, как боль пульсирует в каждой клетке тела. Голова гудела, в виске стучало, губа была разбита, и она чувствовала металлический вкус крови. Она приподнялась на локте, оглядываясь вокруг. В подвале было темно. Только тусклый свет пробивался сквозь щель под дверью, оставляя на полу узкую жёлтую полосу. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Она упала снова, ударившись коленями о бетон.

— Вставай, — сказала она себе, и голос её был хриплым, как будто она долго молчала. — Вставай и иди.

Она оперлась рукой о стену. Стена была холодной, шершавой, покрытой плесенью. Она медленно поднялась, чувствуя, как каждый мускул протестует против движения. Она сделала шаг. Потом ещё один. Она шла вдоль стены, держась за неё рукой, чувствуя, как холод проникает под кожу.Слёзы потекли по её щекам, но она не вытирала их. Она просто стояла и плакала, чувствуя, как внутри неё что-то разрывается. Она не знала, сколько она стояла так — минуту, час, вечность. Она просто стояла и чувствовала, как боль заполняет её, как она становится частью её.

Сколько прошло времени — она не знала. Здесь, в этой темноте, время перестало существовать. Оно растеклось, как вода, ушло сквозь пальцы, оставив только пустоту и холод. Она не могла сказать, был ли это день или два. Может, три. Может, неделя. Она потеряла счёт.

Голод пришёл не сразу. Сначала была только боль — тупая, ноющая, которая пульсировала в виске, в скуле, в руках, которые она расцарапала о бетон. Потом пришла жажда — сухая, колючая, как песок в горле. Она облизывала губы, но они трескались, и кровь смешивалась с солёной влагой, которая не утоляла, а только раздражала.

А потом пришёл голод.

Он заползал в неё медленно, как зверь, который чувствует слабую добычу. Сначала — лёгкое урчание в животе, потом — острая, режущая боль, которая скручивала внутренности. Она пыталась не думать о еде, но мысли возвращались снова и снова. Тёплый хлеб, который пекла Диляра. Суп, который пах чесноком и зеленью. Чай с мятой, который она пила на кухне, глядя на снег. Она закрывала глаза, и всё это исчезало, оставляя только холодный бетон и темноту.

Она пыталась встать, но ноги не держали. Она упала на колени, оперлась руками о пол и почувствовала, как мышцы дрожат от слабости. Она не могла больше плакать — слёз не осталось. Только сухая, выжженная пустота внутри.

***

Вова и Марат стояли на лестничной клетке перед дверью Кощея. Свет лампочки под потолком мигал — жёлтый, больной, как глаз старого зверя. Где-то за стеной играла музыка — хриплый голос пел о любви, которая не пришла, о надежде, которая не сбылась. Слова разбивались о стены, как осколки стекла, и затихали в тишине.

— Ты уверен, что он здесь? — спросил Марат, и голос его был хриплым, как будто он не спал вторые сутки.

Вова не ответил. Он смотрел на дверь, и в его глазах была та холодная сталь, которую Марат видел только раз — когда они хоронили пацанов. Он подошёл к двери и постучал. Три удара. Тяжёлых, как приговор. Тишина. Он постучал ещё раз. Сильнее. Громче.

— Кащей! Открывай! Это Суворовы!

За дверью послышалось движение — шарканье, звон разбитой бутылки, глухое бормотание. Марат переглянулся с Вовой. Внутри всё сжалось. Он знал, что они увидят — но не был готов к тому, что увидел, когда дверь приоткрылась.

Кощей стоял на пороге. Он был пьян — не просто пьян, а выпит до дна, до той стадии, когда человек уже не чувствует ничего, кроме пустоты. Его глаза были красными, опухшими, с тёмными кругами под ними. Одежда была грязной, в пятнах, на лице запеклась кровь, которая не была его собственной. От него пахло перегаром, потом и какой-то странной смесью, которая заставляла Марата сжимать кулаки.

— А, Суворовы, — сказал он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Заходите. Только не наступайте на стекло.

Он шагнул в сторону, пропуская их. Квартира была в хаосе. Пустые бутылки валялись на полу, на столе, на подоконнике. В воздухе висел тяжёлый запах алкоголя и табака, смешанный с чем-то кислым, почти болезненным. На стуле висела его куртка — изорванная, в грязи, как будто он ползал по земле. Кощей сел на пол, прислонившись спиной к стене, и посмотрел на них. Он усмехнулся — той самой усмешкой, которую они знали, но теперь в ней не было злости. Только пустота, которую он пытался заполнить алкоголем. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к стене, и посмотрел на них мутными глазами.

— Ну что, Суворовы, — сказал он, и голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал. — С чем пожаловали? Время позднее. Или вы пришли допить со мной?

Марат сжал кулаки, но Вова остановил его, положив руку на плечо. Он шагнул вперёд, и его голос был ровным, почти спокойным:

— Где Алиса, Кащей?

Кощей запрокинул голову и засмеялся. Смех был сухим, безжизненным, как треск перегоревшей лампочки. Он откинулся спиной на стену и посмотрел на них — на Марата, на Вову, на их напряжённые лица.

— Где она? — переспросил он, и в голосе его появилась та колючая насмешка, которую они знали. — Дома, наверное. У вас. Сидит на кухне, пьёт чай с вашей матерью. Не вам ли знать, где ваша сестра? Или вы уже забыли, что она — ваша кровь?

Вова стоял у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула та холодная сталь, которая появлялась только в самые трудные моменты.

— Мы не знаем, где она, — сказал он, и голос его был ровным, как лезвие. — Мы думали, что она у тебя. Ее нет вторые сутки.

Усмешка сползла с его лица, как грязь, которую смывает дождём. Он замер. Мутные глаза на мгновение прояснились, и в них мелькнуло что-то — не надежда, а страх, который он не мог скрыть.

— Что значит «нет»? — переспросил он, и голос его стал тише, почти беззвучным. — Что значит «вторые сутки»?

Марат шагнул вперёд, и голос его дрогнул:

— Она не появлялась. Мы обыскали всё. Всех обзвонили. Никто её не видел. Мы думали, она у тебя. Мы думали, ты знаешь, где она.

Кощей медленно поднялся. Его шатало, но он держался за стену, и в его глазах разгорался тот самый огонь, который все знали — только теперь он был не холодным, а обжигающим, как раскалённый металл.

— Где она, блядь?! — закричал он, и голос его сорвался на хрип. — Суворовы, вы что, не понимаете?! Она у меня была! Я сам её отправил домой! Я думал, она у вас! Я думал, она в безопасности!

Он схватил со стола пустую бутылку и швырнул её в стену. Стекло разлетелось на тысячи осколков, и в тишине они зазвенели, как похоронный колокол. Осколки стекла разлетелись по комнате, звеня о бетонный пол, и в этом звоне было что-то похоронное, окончательное. Кощей стоял, тяжело дыша, опираясь руками о стол, и его плечи дрожали — не от холода, не от слабости, а от той глухой, беспомощной ярости, которая не находила выхода. Он поднял голову, и его глаза были уже не мутными — они горели, но не злобой, а тем холодным, отчаянным огнём, который бывает только у человека, потерявшего самое дорогое.

— Она не у меня, — сказал он, и голос его стал тихим, почти спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что Марат невольно сделал шаг назад. — Она не у вас. Значит, её нет нигде. Она просто исчезла.

Вова стоял у двери, сложив руки на груди, и смотрел на него. В его взгляде не было жалости — только холодная, твёрдая решимость.

— Мы должны искать, — сказал он. — Собираем всех в качалке. Опрашиваем каждого. Может, кто-то что-то видел.

Кощей кивнул. Он не сказал ни слова. Он просто подошёл к стене, снял с крючка старую кожаную куртку, накинул её на плечи. Она была грязной, порванной, но он не обратил на это внимания. Он посмотрел на них, и в его глазах была та самая сталь, которую все знали, но теперь она была холоднее, чем когда-либо.

— Идём, — сказал он, и в голосе его была та злая усмешка, которую они знали. — И если кто-то знает, где она, я выбью из него правду. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Они вышли на улицу. Снег всё падал, укрывая город белой, беззвучной пеленой. Он оседал на плечах, на волосах, на ресницах, и казалось, что мир застыл в этом белом, холодном сне. Они шли по пустынной улице, и снег хрустел под ногами, как битое стекло. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, и тишина эта была плотной, как стена.

В качалке было темно и холодно. Только тусклая лампочка горела над рингом, отбрасывая жёлтые тени на стены. Пацаны стояли кучками, переговариваясь вполголоса. Некоторые курили, некоторые просто сидели на скамьях, глядя в пол. Когда вошли Кощей, Вова и Марат, все повернулись к ним. В глазах — тревога, которую они не могли скрыть.

— Слушайте сюда, — сказал Кощей, и голос его был ровным, почти спокойным, но в нём чувствовалась та сталь, которая заставляла всех слушаться. — Алиса пропала. Двое суток. Никто не знает, где она. Если кто-то что-то видел — говорите сейчас.

Тишина. Только слышно было, как падает снег за окном и как кто-то тяжело дышит в углу. Пацаны переглянулись. Турбо, стоявший у стены, шагнул вперёд и покачал головой:

— Я никого не видел. Но я слышал, что к тебе кто-то приходил, кощей.

Кощей сжал кулаки, и его голос стал холодным, как лёд:

— Ко мне приходил Василий...

В качалке повисла тишина. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то опустил голову. Марат стоял у стены, сжав кулаки, и смотрел в пол. Он не мог смотреть на них. Он не мог смотреть на Кощея, который был готов убить любого, кто встанет на его пути. Он чувствовал только одно — они не знают, где она. И чем дальше они искали, тем холоднее становилось внутри.

— Мы найдём её, — сказал Вова, и его голос был ровным, как лезвие. — Мы найдём её, даже если нам придётся перевернуть весь город.

Надеюсь вам понравилось, делитесь своими мыслями в комментариях!

Телеграмм по фф, здесь спойлеры, арты и много чего интересного: https://t.me/hrystalSer

ТикТок по фф: https://www.tiktok.com/@za_steklom_?_r=1&_t=ZS-98EEKUGfyoE