Глава 14 Страницы, которых не было

Снег падал. Он падал уже который час, который день, который год. Казалось, он никогда не перестанет. Он укрывал город белой, беззвучной пеленой, стирая очертания домов, размывая свет фонарей, превращая реальность в акварельный рисунок, который кто-то забыл закончить. Алиса шла по пустынной улице, и снег оседал на её плечах, на волосах, на ресницах, таял и стекал по щекам, как слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Она не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего — только тяжесть в груди, которая росла с каждым шагом, с каждым выдохом, с каждой секундой, отделявшей её от него.

Она вошла в подъезд. Запах сырого бетона и табака ударил в нос, но она почти не заметила его. Она поднялась на пятый этаж, открыла дверь ключом, и тишина встретила её, как старая подруга, которая не задаёт вопросов.

— Я дома, — сказала она в пустоту, и голос её прозвучал глухо, как будто она говорила не с кем-то, а с самой собой.

Ответа не было. Она прошла в комнату, сняла куртку, повесила на крючок. Сапоги, мокрые от снега, оставила у порога. В доме было тихо. Диляра, наверное, ушла к соседке. Марат и Вова где-то с пацанами. Она осталась одна. Она села на кровать, глядя в тёмное окно. Снег всё падал, укрывая двор белой пеленой, и этот снег был единственным, что двигалось в этом застывшем мире. Она сидела и смотрела на него, и мысли крутились в голове, как старые плёнки, которые заело в проекторе.

«Прости, рыжая. Так надо».

Она закрыла глаза. Она чувствовала его руки, которые дрожали, когда он держал её. Она слышала его голос, когда он говорил те жестокие слова. Она знала, что он не хотел этого. Она знала, что он делал это, чтобы спасти её. Но знание не облегчало боль. Она открыла глаза и посмотрела на комнату. Всё было на своих местах: старый шкаф, ковёр на стене, потрескавшийся потолок. И вдруг её взгляд упал на угол, где стоял старый комод. Она не замечала его раньше. Он стоял там всегда, но она как будто не видела его. Тёмное дерево, потёртые ручки, пыль на поверхности. Она подошла к нему, провела рукой по столешнице. Пальцы оставили след на слое пыли. Она открыла верхний ящик. Там лежали старые фотографии, выцветшие, с пожелтевшими углами. Она перебирала их, не глядя, просто чувствуя под пальцами шершавую бумагу. И вдруг её пальцы наткнулись на что-то другое. Твёрдое, кожаное, с потёртым корешком.

Она вытащила его. Дневник был тяжёлым, как будто внутри него хранилось нечто большее, чем просто бумага и чернила. Кожаная обложка потрескалась от времени, уголки обтрепались, а на корешке едва угадывались буквы, вытисненные когда-то золотом, но теперь почти стёртые. Она провела пальцем по обложке, и подушечка ощутила шероховатость старой кожи, впитавшей в себя запах десятилетий. Она открыла дневник. Первая страница была пустой, только в углу стояла дата, выведенная аккуратным, женским почерком: «1988. Осень». Алиса перевернула страницу, и буквы поплыли перед глазами, как старые фотографии, которые оживают в памяти.

«15 сентября 1988»

Я не знаю, с чего начать. Может быть, с того, что я чувствую себя чужой в этом мире. Не в Казани, не в этом доме, а в целом мире. Я смотрю на людей, на их лица, на их разговоры, и мне кажется, что я смотрю на них через стекло. Я здесь, но я не здесь. Я не знаю, как объяснить это. Я просто чувствую, что меня занесло сюда, как снегом, и я не знаю, как выйти из этой метели.

Я хочу рассказать это Диляре, но она не поймёт. Она скажет, что у меня слишком богатое воображение. Что я просто устала. Что мне нужно выйти замуж и родить детей. Но я не могу выйти замуж, когда я не знаю, где я на самом деле. Я не могу родить детей, когда я не уверена, что они будут здесь, в этом мире, а не в том, который я оставила.

Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Но потом я чувствую, что это не так. Что я просто... не отсюда.

«3 октября 1988»

Сегодня я поняла, что влюблена. В того, кого не должна любить. В мужчину Диляры. Я не хочу этого. Я не хочу причинять боль сестре. Но когда я вижу его, когда я слышу его голос, я забываю обо всём. Я забываю, что я чужая. Я забываю, что я не отсюда. Я просто хочу быть рядом с ним.

Я пыталась избегать его. Я старалась не смотреть в его сторону. Но он находит меня везде. Он смотрит на меня так, как будто я единственное, что существует в этом мире. И я знаю, что это неправильно. Я знаю, что это разрушит всё. Но я не могу остановиться.

Сегодня я плакала, когда он ушёл. Я плакала, потому что знала: это никогда не будет правильным. Это никогда не будет настоящим. Потому что я — не отсюда. И он никогда не узнает, кто я на самом деле.

«20 ноября 1988»

Диляра знает. Она не говорила мне, но я вижу это по её глазам. Она знает, что я смотрю на него. Она знает, что я чувствую. И она ненавидит меня за это. Я не виню её. Я бы тоже ненавидела себя.

***

Она не понимает, что это не я выбирала. Я не хотела этого. Я никогда не хотела этого. Я просто... я просто оказалась здесь, и он был единственным, кто смотрел на меня так, будто я была настоящей. Будто я была человеком, а не тенью.

Я хочу рассказать ей правду. Я хочу сказать ей, что я не из этого мира. Что я не хотела влюбляться. Что я не хотела разрушать её семью. Но она не поверит мне. Она скажет, что я просто оправдываюсь.

Может быть, она права. Может быть, я просто оправдываюсь.

«25 декабря 1988»

Я беременна. Я не знаю, как это случилось. Я не знаю, как я позволила этому случиться. Но это случилось. И я не знаю, что делать.

Я не могу остаться здесь. Я не могу смотреть в глаза Диляре. Я не могу смотреть в глаза ему. Я не могу растить ребёнка в этом мире, где я чувствую себя чужой.

Я должна уехать. Я должна уехать, чтобы спасти всех. Чтобы спасти его. Чтобы спасти Диляру. Чтобы спасти себя.

Я знаю, что это будет больно. Я знаю, что я разорву семью. Но если я останусь, я разрушу всё. И я не хочу этого.

«2 января 1989»

Я уезжаю завтра. Я написала письмо Диляре. Я не знаю, прочитает ли она его. Я не знаю, простит ли она меня. Но я должна попробовать.

Я хочу сказать ей, что я люблю её. Что она была моей сестрой, даже если мы не были связаны кровью. Что она была моим домом, даже если я никогда не чувствовала себя дома.

И я хочу сказать ей, что я прощаю её. За всё. За то, что она не поняла меня. За то, что она ненавидела меня. За то, что она была моей сестрой.

Я уезжаю, чтобы спасти нас всех. И я надеюсь, что однажды она поймёт это.

«10 января 1989»

Я знаю, что я должна сделать. Я должна отправить её туда, где она будет в безопасности. Туда, где она сможет быть собой. Туда, где она не будет чувствовать себя чужой.

Я не знаю, как это сделать. Я не знаю, получится ли у меня. Но я должна попробовать. Ради неё. Ради того, чтобы она жила.

Я думаю о том, как она будет расти. Как она будет улыбаться. Как она будет любить. Я не буду рядом, но я знаю, что она будет счастлива. И это всё, что мне нужно.

Я назову её Алисой. Это имя означает «благородная». И я хочу, чтобы она была благородной. Чтобы она была сильной. Чтобы она была собой.

Я не знаю, увижу ли я её когда-нибудь. Я не знаю, узнает ли она меня. Но я знаю, что я люблю её. Больше, чем я когда-либо любила кого-то.

Я люблю тебя, Алиса. Я люблю тебя, даже если ты никогда не узнаешь об этом.

Дневник выпал из рук Алисы. Страницы, пожелтевшие от времени, разлетелись по полу, как осенние листья, и она смотрела на них, не в силах пошевелиться. Её руки дрожали. В груди было пусто, но в этой пустоте разрасталось что-то огромное, тёплое, что она не могла назвать. Она смотрела на последнюю запись, на эти слова, написанные рукой той, кого она никогда не знала. И она не могла поверить, что это была правда. Она подняла страницу с пола. Рука дрожала, но она смотрела на слова, и каждое из них отдавалось в груди, как удар колокола. Она не плакала. Она смотрела на страницу, и в её глазах не было слёз — только странная, почти болезненная ясность. Она прочитала запись ещё раз, потом ещё. В комнате было тихо. Только снег падал за окном, укрывая старый двор белой пеленой, и это был единственный звук, нарушавший тишину.

Дневник лежал на полу, раскрытый на последней странице. Алиса смотрела на него, и слова Любы всё ещё звучали в её голове, как эхо, которое не хотело затихать. Она медленно поднялась с колен, взяла дневник в руки и села на кровать. Она смотрела на пожелтевшие страницы, на этот аккуратный, женский почерк, и внутри неё что-то менялось. Сначала медленно, потом всё быстрее, как будто лёд, который сковывал её сердце, начинал таять. Она провела пальцем по строчкам, по этим словам, которые были написаны тридцать лет назад, и в её голове щёлкало что-то, как заевший механизм, который наконец-то пришёл в движение.

«Я назову её Алисой».

Она прочитала это снова. И снова. И снова. Это имя. Её имя. Оно было написано рукой той, кто нёс её под сердцем, кто держал её на руках, кто отправил её в другой мир, чтобы спасти. Она не была случайной попаданкой. Она не была зрителем, который случайно застрял в чужой истории. Она была там, где должна была быть. Она была там, где родилась. Где началась её жизнь — до того, как Люба отправила её в 2026 год, в безопасное место, где она могла вырасти без страха, без угрозы, без этого мира, который сломал бы её.

Алиса закрыла глаза. В голове кружились обрывки мыслей, как снежинки в метели. Она вспоминала свою жизнь в 2026 году. Свою комнату. Ноутбук. Чашку остывшего чая. Одиночество. И ту пустоту, которую она всегда чувствовала, но не могла объяснить. Она всегда знала, что она не на своём месте. Что она чужая. Что она ищет что-то, чего не может найти. И теперь она знала, что это было. Она искала дом. Она искала себя. Она искала свою мать. Любу.

— Я не попала в чужой мир, — прошептала она, и голос её звучал хрипло, как будто она долго молчала. — Я не попала в сериал. Я попала туда, где родилась. Туда, где я должна была быть.

Она открыла глаза и посмотрела на комнату. Старый шкаф, ковёр на стене, потрескавшийся потолок. Всё это было её. Это был её дом. Её мир. Её история. Она была здесь прописана. Она была здесь с самого начала, даже если она не знала этого. Она была Алисой, дочерью Любы, племянницей Диляры, той, кто вернулась туда, откуда ушла. Она не была чужой. Она была своей. Она всегда была своей.

Слёзы, наконец, потекли по её щекам. Тёплые, солёные, настоящие. Она не вытирала их. Она просто сидела и плакала, чувствуя, как внутри неё что-то отпускает. Как будто она всю жизнь держала что-то внутри себя, а теперь это выходило наружу. Она была здесь. Она была дома. И она была готова жить. Она взяла дневник, прижала его к груди, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах. Она знала, что Люба была рядом. Что она всегда была рядом. Даже если она не могла быть с ней.

Она не помнила, как выбежала из дома. В руках она сжимала дневник Любы — потёртую кожаную обложку, пожелтевшие страницы, слова, которые перевернули её мир. Снег бил в лицо, ветер рвал волосы, но она не чувствовала холода. Она бежала. Она бежала к Анне Петровне. К той единственной, кто знал правду. К той, кто дал ей документы, кто приютил её в первую ночь, кто сказал: «Ты не из этого времени». Она бежала, потому что только Анна Петровна могла объяснить ей всё. Только она могла сказать, что на самом деле случилось. Только она могла рассказать про Любу. Про то, как она отправила свою дочь в другой мир. Про то, как она сама оказалась здесь.

Она вылетела из подъезда и чуть не столкнулась с Дилярой. Та стояла у входа, закутанная в тёплый платок, с сумкой в руках, и, увидев Алису, остановилась.

— Алиса! Ты куда? — голос Диляры был удивлённым, почти испуганным. — Ты чего такая? Что случилось?

Алиса остановилась на мгновение, но не могла говорить. Она смотрела на Диляру, на эту женщину, которая стала ей почти матерью, которая приняла её, не зная правды. И в груди всё переворачивалось.

— Я скоро! — крикнула она, и голос её сорвался. — Я вернусь! — Она не стала ждать ответа. Она не могла объяснять. Она не могла останавливаться. Она побежала дальше. Снег хрустел под ногами, улицы мелькали перед глазами, и она чувствовала только одно — нужно успеть. Она должна успеть.

Она влетела в подъезд дома Анны Петровны. Знакомый запах сырого бетона и табака ударил в нос. Она взлетела на второй этаж, постучала в старую деревянную дверь. Никто не ответил. Она постучала ещё раз. Сильнее. Громче. Тишина. Она дёрнула ручку. Дверь была заперта.

— Анна Петровна! — крикнула она, и голос её разнёсся по лестничной клетке. — Откройте! Это я, Алиса! Мне нужно вам сказать! Пожалуйста!

Тишина. Только звук её собственного дыхания и шум снега за окном. Она прислонилась лбом к холодной двери, чувствуя, как внутри неё всё рушится. И тут открылась соседняя дверь. Из квартиры вышла женщина лет шестидесяти, с седыми волосами и усталыми глазами. Она посмотрела на Алису, на её дрожащие руки, на дневник, который она прижимала к груди, и её лицо стало серьёзным.

— Ты к Анне Петровне? — спросила она, и голос её был тихим, почти печальным.

— Да, — выдохнула Алиса. — Где она? Мне нужно её увидеть!

Женщина помолчала, потом покачала головой:

— Её нет, дочка. Она умерла. Уже много лет.

Алиса замерла. Слова повисли в воздухе, как тяжёлые камни.

— Что? — переспросила она, и голос её стал глухим, как будто она говорила не с кем-то, а с самой собой. — Нет. Она не могла. Я видела её. Неделю назад. Она дала мне документы, она говорила со мной...

Женщина смотрела на неё, и в её глазах была жалость.

— Дочка, Анна Петровна умерла в девяносто первом году. Я живу здесь уже двадцать лет. Я никогда не видела её. Только слышала от соседей, что здесь жила старушка. Но она умерла задолго до того, как я сюда переехала. Я не знаю, кого ты видела, но это была не она. Ты уверена, что не перепутала дом?

Алиса смотрела на неё, чувствуя, как мир начинает плыть. Она прислонилась спиной к стене, и дневник выпал из её рук, ударившись о пол с глухим стуком.

— Я не перепутала, — прошептала она. — Я была здесь. Она говорила со мной. Она дала мне документы. Она... она знала. Она знала, кто я.

Женщина смотрела на неё с сочувствием, но ничего не сказала. Она просто закрыла дверь, оставив Алису одну в полумраке лестничной клетки.

Алиса стояла в полумраке лестничной клетки, прислонившись спиной к холодной стене. Дневник лежал у её ног, раскрытый на странице, где было написано: «Я назову её Алисой». Слова плыли перед глазами, смешиваясь с тенями, которые падали от тусклой лампочки под потолком. Она не могла пошевелиться. Не могла дышать. Она просто стояла и смотрела на закрытую дверь, за которой, по словам соседки, уже двадцать лет никто не жил.

Она опустилась на колени, подняла дневник и прижала его к груди. Страницы были холодными, шершавыми, пахли временем и пылью. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, что она не могла контролировать — не страх, не боль, а странная, почти болезненная ясность. Она вспомнила ту ночь. Свой первый день в этом мире. Как она стояла на крыльце, мокрая, замёрзшая, потерянная. Как Анна Петровна вышла к ней, взяла её за руку и сказала: «Иди ко мне, дочка». Как она сидела на её кухне, пила чай, слушала её голос. Как она дала ей документы, одежду, веру. Она помнила каждую деталь: запах сушёных трав в квартире, шерстяной плед на плечах, тёплый свет лампы над столом. Она помнила её глаза — мудрые, усталые, но с какой-то странной искрой, как будто она знала то, чего не знали другие.

«Ты не из этого времени», — сказала она тогда. «Я тоже не здешняя».

Алиса закрыла глаза, и в голове снова зазвучал её голос — тихий, чуть хрипловатый, с той особенной теплотой, которая появляется у людей, прошедших через многое. «Я искала способ вернуться двадцать лет. Не нашла. Смирилась. А теперь помогаю таким, как ты». Она открыла глаза и посмотрела на дневник. Страницы были пожелтевшими, но буквы на них были чёткими, как будто их написали вчера. Она перелистнула несколько страниц и начала читать. И с каждой строчкой мир вокруг неё становился другим — не менее реальным, но более прозрачным, как стекло, через которое она наконец начала видеть.

— Мама, — прошептала она, и голос её сорвался. — Что мне делать?

Никто не ответил. Тишина была глухой, как вата, забивающая уши. Она поднялась, взяла дневник и вышла из подъезда. Снег всё падал, укрывая улицы белой пеленой. Она стояла на крыльце, глядя на падающий снег, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Она хотела закричать. Хотела, чтобы кто-то услышал её. Хотела, чтобы он был рядом. Но его не было.

Она пошла домой. Медленно, тяжело, как будто ноги несли её через вязкую грязь. В голове крутились обрывки мыслей, слов, образов. Она вспоминала Анну Петровну. Её глаза. Её голос. Её слова: «Ты не из этого времени». Она вспоминала, как та дала ей документы. Как сказала: «Ты — Алиса Гончарова. Дочь Любы. Ты будешь жить здесь». Она была реальной. Она чувствовала её руки, когда та касалась её плеча. Она чувствовала запах её чая. Она была реальной. Но женщина сказала, что Анна Петровна умерла в девяносто первом. Это было невозможно. Или возможно? Она не знала. Она ничего не знала.

Снег падал. Он падал уже который час, который день, который год. Казалось, он никогда не перестанет. Он укрывал город белой, беззвучной пеленой, стирая очертания домов, размывая свет фонарей, превращая реальность в акварельный рисунок, который кто-то забыл закончить. Алиса шла по пустынной улице, сжимая в руках дневник Любы. Она не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего — только тяжесть в груди, которая росла с каждым шагом, с каждым выдохом, с каждой секундой. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты, часы, вечность. Она просто шла, глядя перед собой, и снег оседал на её плечах, на волосах, на ресницах, таял и стекал по щекам, как слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

Она уже почти дошла до дома, когда услышала звук мотора. Сначала далёкий, потом ближе. Она не обернулась. Она продолжала идти, чувствуя, как свет фар разрезает темноту, как машина замедляется рядом с ней.

— Эй, девушка!

Голос был хриплым, пьяным, с той особенной наглостью, которая бывает у людей, чувствующих свою безнаказанность. Алиса не остановилась. Она сжала дневник крепче и ускорила шаг.

— Я к тебе обращаюсь!

Машина поравнялась с ней, и она услышала, как открывается дверца. Чья-то рука схватила её за плечо, разворачивая к себе. Она увидела лицо — молодое, с наглой усмешкой и холодными глазами. Она узнала его. Тот самый парень с белой «шестёрки». Тот, кто приставал к ней в первый день. Тот, кто ждал её у школы. Тот, кто ударил её ножом.

— А ты, я смотрю, не успокоилась, — сказал он, и его пальцы сжались на её плече так, что она почувствовала боль. — Гуляешь одна ночью с книжкой? Не боишься?

Алиса смотрела на него, и внутри неё поднималась холодная волна. Она не боялась. Она уже не боялась ничего. Она смотрела на него, и в её глазах была та самая сталь, которую все знали.

— Отпусти меня, — сказала она, и голос её был ровным, как лезвие.

Парень усмехнулся, и его усмешка была пьяной, злой, почти безумной.

— А если я не отпущу? Что ты сделаешь? Опять ударишь меня? Или побежишь к своему Кащею? Думаешь, он поможет тебе? Думаешь, он вообще сможет помочь кому-то, кроме себя?

Она не отвела взгляда. Она смотрела на него, и в её глазах была та холодная ярость, которую он не мог понять.

— Ты не знаешь его, — сказала она тихо, и в её голосе была та сталь, которая заставляла людей замолкать. — Ты не знаешь, на что он способен.

Парень рассмеялся — сухо, без веселья.

Парень рассмеялся — сухо, без веселья. Его глаза блестели в тусклом свете фонаря, и в них была та особая наглость, которая появляется у людей, когда они знают, что за их спиной стоит сила.

— Он не пойдёт против моего начальника, — сказал он, и его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Ты думаешь, что он такой крутой? Что он может всё? Он — никто. Просто шестёрка, которая возомнила себя королём. А мой начальник — это реальная сила. И он сказал, чтобы я привёз тебя к нему. Живую, но не обязательно целую.

Она не успела ответить. Его руки схватили её за плечи с такой силой, что она почувствовала, как ногти впиваются в кожу через куртку. Он рванул её к открытой задней дверце машины, и она попыталась вырваться, но он был сильнее. Она ударила его локтем, целясь в лицо, но он перехватил её руку и заломил за спину.

— Не рыпайся, — прошипел он, и его голос стал злым, почти звериным. — Или я сделаю так, что ты пожалеешь.

Она почувствовала, как он толкает её в салон, как её голова ударяется о край дверцы, и мир на мгновение плывёт перед глазами. Она упала на заднее сиденье, и он захлопнул дверцу. В следующую секунду он уже был за рулём, и двигатель взревел, разрывая тишину ночи.

Машина рванула с места. Снег за окнами превратился в белые полосы, и Алиса сжимала в руках дневник, чувствуя, как внутри неё поднимается холодная волна. Она не знала, куда они едут. Она не знала, что её ждёт. Но она знала одно: она не сдастся. Она будет бороться.