Глава 11 Белое платье

Она зашла в подъезд, и запах сырого бетона и табака ударил в нос. Снег таял на её волосах, на плечах шубы, и она стояла в полумраке, прислушиваясь к тишине. Но тишина длилась недолго. Из тени у лестницы вышли двое.

— Алиса! — голос Марата был резким, почти злым. Он шагнул к ней, и его глаза горели тревогой и злостью. — Ты где была?! Мы обыскали весь клуб, когда началась паника, мы тебя не нашли! Мы думали, что тебя замели или... или ещё что-то! Мы тут уже час стоим, не знаем, куда бежать! А ты...

— Я приехала с Кощеем, — сказала она, и голос её был ровным, без эмоций. Марат замер. Его лицо исказилось, и он сделал шаг вперёд, сжав кулаки.

— С КОЩЕЕМ?! Ты что, серьёзно?! Ты поехала с ним? После всего, что он сделал? После того, как он тебя обидел, унизил, а ты... ты с ним в машину села?

Вова стоял за спиной Марата, скрестив руки на груди. Его глаза были холодными, но в них тоже читалась тревога, которую он старался спрятать за маской безразличия. Он смотрел на Алису, и в его взгляде был тот же вопрос, но он не спешил его задавать.

— А ты что, думал, что я буду ждать вас? — ответила Алиса, и её голос стал жёстче. — Когда началась паника, я вылетела из клуба первой. Вас не было. Я была одна. И он был единственным, кто предложил помощь.

— Помощь?! — перебил Марат, и его голос сорвался на крик. — Он — помощь?! Он..

— Я знаю, кто он, — сказала Алиса, и её голос стал холодным, как лёд. — И я знаю, что он сделал. Но я также знаю, что вы оба оставили меня одну. Вы даже не заметили, что я ушла.

Марат открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в тишине. Вова шагнул вперёд, его голос был ровным.

— Мы искали тебя, Алиса. Мы не знали, что ты вышла. Когда начался хаос, мы сразу же побежали искать тебя, но тебя нигде не было. Мы думали, что ты в безопасном месте. Мы не думали, что ты сядешь в машину с ним.

— А вы думали, что я буду ждать, пока вы меня найдёте? — ответила она, и в её голосе появилась та колючая насмешка, которую они оба знали. — Я — взрослый человек. Я сама могу принимать решения. И если я решила сесть в машину к нему, значит, у меня были на это причины.

Марат сжал кулаки, и его голос стал глухим, почти рычащим:

— Ты помнишь, что он сделал с тобой. Ты не понимаешь, что он снова может сделать это.

— Он попросил у меня шанс, — сказала Алиса, и её голос стал мягче, но не потерял твёрдости. — Он сказал, что хочет измениться. И я решила дать ему этот шанс.

— Ты с ума сошла? — выдохнул Марат. — Ты веришь ему? После всего, что было?

— Я не знаю, верю ли я ему, — ответила она, и её голос дрогнул. — Но я решила дать ему возможность доказать. И я прошу вас — не лезьте в это.

Вова молчал, глядя на неё, и в его глазах была странная смесь уважения и тревоги. Он не сказал ни слова, но его взгляд говорил о том, что он не одобряет её решение.

— Ты — наша сестра, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но твёрдым. — Мы не хотим, чтобы тебе было больно. Мы не хотим, чтобы ты снова страдала. Но если ты решила дать ему шанс... мы не будем тебя останавливать.

— Я знаю и очень благодарна вам за это, — перебила она, и её голос стал мягче. — И я ценю это. Но сейчас я хочу, чтобы вы просто отпустили меня. Я хочу пойти домой и лечь спать.

Она развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как взгляды братьев прожигают её спину. Она знала, что они не оставят её в покое, но сейчас ей нужно было побыть одной.

Утро пришло серым и тихим. Снег всё падал за окном, укрывая старый двор белой пеленой. Алиса лежала в кровати и слушала, как за стеной играет пластинка. Музыка была старой, тягучей, с хрипотцой — что-то из тех песен, которые крутили в 80-х. Она хотела поспать дольше — сегодня ей нужно было на работу позже, — но музыка проникала сквозь сон, и она не могла отделаться от чувства, что что-то происходит. Она встала, накинула халат и вышла в коридор. В комнате Вовы горел свет, и дверь была приоткрыта. Она подошла ближе и остановилась, услышав голоса. В комнате было двое. Она узнала их сразу — Вова лежал на диване, а на стуле напротив сидел Кирилл. Он был в своей обычной одежде — простой свитер, тёмные брюки, уставшее лицо. Он выглядел не как суровый отец, а как человек, который пытается найти общий язык с сыном, но не знает как. Он глушил пластинку, и музыка оборвалась.

— Привет, пап, — сказал Вова, и голос его был ровным, почти уставшим.

Кирилл не ответил сразу. Он сидел, сцепив руки, и смотрел на Вову с той особенной тяжестью, которая бывает у отцов, когда они хотят понять сыновей.

— Что дальше думаешь делать? — спросил он, и голос его был тихим, без обычной жёсткости. — Нельзя же вот так вот водятся целыми днями. Могу тебя к себе на завод устроить. Или в институт вернёшься.

Вова молчал, глядя в потолок. Потом перевёл взгляд на отца и сказал:

— Нет. Не сейчас.

Тишина повисла в комнате. Она была густой, почти осязаемой. Кирилл смотрел на Вову, и в его глазах мелькнуло что-то, что Алиса не могла прочитать — то ли разочарование, то ли боль.

— А сейчас что? — спросил он, и в голосе его послышалась усталость. Вова не ответил. Кирилл встал, прошёлся по комнате и остановился, глядя на Вову сверху вниз.

— Володя, ну ты же интеллигентный молодой человек, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Откуда эти наколки? Что это за блатная романтика? В наше время это только у шпаны было.

Вова медленно поднялся, сел на диване и посмотрел на отца в упор. Его глаза были холодными, но в них чувствовалась та особенная усталость, которая бывает у людей, прошедших через войну.

— Ты не понимаешь, пап, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — В Афгане это очень серьёзно.

Кирилл сжал челюсти, но ничего не сказал. Он ждал. И Вова продолжил:

— ДРА. Демократическая Республика Афганистан. Мы там были. Мы там воевали. И они все погибнут без нас. Все, кому мы помогали. Все, кто верил нам.

Тишина снова повисла в комнате. Кирилл стоял, глядя на сына, и в его глазах была та боль, которую он не мог высказать словами. Он не воевал в Афгане. Он не мог понять, что чувствует его сын. Он просто хотел, чтобы Вова вернулся к нормальной жизни. Кирилл молчал. Потом он опустил голову, и Алиса увидела, как его плечи слегка дрогнули. Он хотел сказать что-то, но не мог. Вова медленно поднялся, подошёл к проигрывателю, поставил пластинку на место и включил звук. Музыка снова заиграла, и он, не оборачиваясь, вышел из комнаты, оставив отца одного. Алиса стояла в коридоре, чувствуя, как тишина после ухода Вовы повисает в воздухе, тяжёлая и плотная. Она видела, как Кирилл остался стоять посреди комнаты, глядя на дверь, за которой скрылся сын. Он не двигался. Он просто стоял, и в его глазах была та усталая боль, которую он не мог высказать словами. Она хотела подойти к нему, но не могла. Она просто стояла в коридоре, чувствуя, как этот момент становится частью их жизни. Она тихо отошла от двери и направилась на кухню. Ей нужно было чем-то занять руки. Она знала, что Диляра снова ушла помогать соседке, и в доме было тихо. Она открыла холодильник, достала яйца, хлеб, масло. Она решила сделать завтрак. Не для себя. Для них. Чтобы хоть чем-то сгладить ту тишину, которая повисла между отцом и сыном. Она разбила яйца в миску, взбила их, налила на сковороду. Масло зашипело, и запах жареного яйца разлился по кухне. Она нарезала хлеб, поставила чайник. Движения были почти механическими, но они успокаивали. Она не знала, сколько времени прошло, но через несколько минут в дверях кухни появился Вова. Он был в старой футболке и джинсах, волосы растрёпаны, и он выглядел так, будто не спал всю ночь.

— Ты завтрак делаешь? — спросил он, и голос его был ровным, почти без эмоций.

— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Садись. Сейчас будет готово.

Вова сел за стол и уставился в стену. Он не смотрел на неё, он просто сидел и ждал. Алиса чувствовала его напряжение, но не знала, что сказать. Она поставила перед ним тарелку с яичницей, нарезанный хлеб и кружку чая. Он взял вилку, но не начал есть. Просто смотрел на еду.

— Спасибо, — сказал он наконец, и голос его был тихим.

— Не за что, — ответила она, садясь напротив.

Они сидели в тишине, и тишина эта была не тяжёлой, а скорее... ожидающей. Алиса смотрела на Вову и видела, как он устал. Как он пытается справиться с тем, что носит в себе. Через несколько минут в дверях кухни появился Кирилл. Он выглядел так же уставшим, как и Вова. Он сел за стол, и Алиса поставила перед ним такую же тарелку. Он кивнул, но ничего не сказал. Они ели в тишине, и каждый был занят своими мыслями.

— Ты сегодня на работу? — спросил Кирилл, обращаясь к Алисе, и его голос был мягче, чем она ожидала.

— Да, — ответила она. — Но позже. У меня ещё есть время.

Кирилл кивнул и снова замолчал. Вова доел, отодвинул тарелку и посмотрел на неё.

— Я провожу тебя, — сказал он, и голос его был твёрдым. — Когда будешь готова.

Алиса посмотрела на него, на его холодные глаза, на его усталое лицо, и внутри неё что-то дрогнуло. Она хотела сказать, что не нужно, что она может дойти сама, но она увидела в его глазах ту же боль, которую видела, когда он смотрел на отца. И она поняла, что ему нужно быть рядом с кем-то. Хотя бы с ней.

— Хорошо, — сказала она. — Я сейчас уберу тут, соберусь и пойдем.

Она стояла в прихожей, застёгивая шубу. В руках была небольшая сумка, которую она перекинула через плечо. Вова уже ждал её у двери, накинув старую куртку. Он выглядел уставшим, но спокойным — то спокойствие, которое бывает после тяжёлого разговора, когда уже ничего не нужно говорить.

— Пошли, — сказал он, открывая дверь.

Они вышли на улицу, и морозный воздух ударил в лицо. Снег хрустел под ногами, и они шли в тишине, слушая, как где-то вдалеке проезжает трамвай. Алиса смотрела на заснеженные деревья, на старые дома, которые проплывали мимо, и думала о том, как быстро меняется её жизнь.

— Ты как? — спросила она наконец, нарушая тишину.

Вова не ответил сразу. Он шёл, глядя вперёд, и его лицо было непроницаемым.

— Нормально, — сказал он, и голос его был ровным, почти безразличным. — Я просто... не знаю, что делать дальше.

— А что ты хочешь делать? — спросила она, и в её голосе не было осуждения, только любопытство.

Он остановился на мгновение, посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула та усталость, которую она видела утром.

— Я не знаю, — сказал он. — Я привык быть на войне. Там всё было понятно. Есть враг, есть свои. А здесь... здесь всё сложно.

— Здесь тоже есть враги и свои, — сказала она. — Просто они другие.

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Может быть. Но я не знаю, как быть с этим. Как быть с отцом. Как быть... с собой.

Она хотела сказать что-то ещё, но они уже подошли к школе. Она остановилась у входа, и Вова тоже остановился. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула та благодарность, которую он не мог выразить словами.

— Спасибо за завтрак, — сказал он. — И за то, что выслушала.

— Не за что, — ответила она. — Ты всегда можешь поговорить со мной. Я рядом.

Он кивнул, развернулся и пошёл обратно, оставляя её у входа в школу. Алиса смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое. Она не знала, поможет ли она ему, но она знала, что попытается.

Девушка вошла в школу, и запах мела и старых книг снова окутал её, как знакомое, уютное одеяло. Она поднялась на второй этаж, зашла в класс, и дети, уже сидевшие за партами, повернулись к ней с улыбками. Она провела урок, и время пролетело незаметно — они читали, обсуждали, смеялись, и она чувствовала, как этот день становится легче, как дети дарят ей ту самую искру, которая помогала ей держаться на плаву. Когда прозвенел звонок, она собрала тетради, попрощалась с ребятами и направилась в учительскую. Она уже хотела взять сумку и уйти, когда директор, сидевшая за столом и перебиравшая бумаги, подняла голову и улыбнулась.

— Алиса, зайдите на минуту, — сказала она, и в её голосе была та особенная интонация, которая появлялась, когда она хотела предложить что-то важное. Алиса подошла к столу и села на стул напротив.

— Что-то случилось? — спросила она.

Директор отложила бумаги и посмотрела на неё с лёгкой загадочной улыбкой.

— Мы решили поставить спектакль к Новому году, — сказала она. — Сказку. Что-то лёгкое, красивое, чтобы порадовать детей и родителей. И я подумала, что вы отлично подойдёте на роль невесты.

Алиса удивлённо приподняла бровь.

— Невесты?

— Да. Вы самая худенькая из нашего коллектива, и вам пойдёт любое платье. У нас в подсобке висит белое платье — свадебное. Или, может быть, просто белое, я не знаю точно. Оно там уже много лет лежит. Но я думаю, что вы должны его примерить.

Они спустились в подсобку. Это была маленькая, пыльная комнатка, заваленная старыми костюмами, картонными коробками и забытыми декорациями. Лампочка под потолком мигала жёлтым светом, и в воздухе витал запах нафталина и времени. Директор подошла к старому шкафу, открыла дверцу и достала платье. Оно висело на плечиках, укрытое полиэтиленом. Она аккуратно сняла плёнку, и Алиса увидела его. Это было свадебное платье из 90-х — не пышное, не современное, а классическое. Белая, почти кремовая ткань, мягкий атлас, который переливался при свете. Корсет был затянут на шнуровке, с тонкими бретелями, а юбка струилась мягкими волнами до самого пола. В нём чувствовалась эпоха — простота, элегантность, но в то же время какая-то особая, почти забытая торжественность.

— Вот, — сказала директор, протягивая платье Алисе. — Примерьте. Я уверена, оно будет сидеть на вас как влитое.

Алиса взяла платье. Ткань была мягкой, прохладной на ощупь. Она скрылась за ширмой, сняла свою одежду и аккуратно надела его. Платье скользнуло по телу, обнимая его, как будто было сшито специально для неё. Она вышла из-за ширмы и остановилась перед старым зеркалом, которое стояло в углу. В отражении была не она. Другая женщина. Белое платье, рыжие волосы, бледное лицо, на котором застыла лёгкая, почти задумчивая улыбка. Она чувствовала себя невестой, которая стоит на пороге новой жизни. Директор подошла к ней, поправила складку на плече, и в зеркале их взгляды встретились. Она улыбнулась.

— Я же говорила, — сказала она. — Оно вам идёт.

— Оно красивое, — тихо сказала Алиса, и голос её дрогнул. — Спасибо, что предложили.

— Дети вас любят, — сказала директор, и в её голосе была тёплая гордость. — Они всегда о вас говорят. Вы для них не просто учительница. Вы — та, кто слушает. Кто понимает. Это редкость.

Алиса стояла перед зеркалом, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое. Она почти забыла о том, что скоро нужно будет идти домой. Она просто стояла и смотрела на себя в этом платье, чувствуя себя почти счастливой. Дверь подсобки с грохотом распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся учительница. Её лицо было бледным, глаза расширены от ужаса.

— Марья Ивановна! — крикнула она, и голос её сорвался. — Там... там беда! Убили! Вчера ночью мальчика забили до смерти! Михаила Тилькина, из девятого «Б»! Бабушка его только что сообщила!

Алиса замерла. Её сердце пропустило удар. Михаил Тилькин. Ералаш. Тот самый мальчик, который улыбался, который держал слово, который мечтал порадовать бабушку новым утюгом.

Алиса почувствовала, как внутри неё поднимается холод, смешанный с болью. Она рванула к выходу, не думая о том, что на ней. Она вылетела из подсобки, и подол белого платья развевался за ней, как знамя. Она бежала по коридору, и учителя, дети, все смотрели на неё с удивлением, но она не замечала их. Она слышала только крик директора за спиной:

— Алиса! Куда вы?! Платье!

— Я верну его! — крикнула она через плечо, не останавливаясь.

Она выбежала на улицу, и морозный воздух ударил ей в лицо. Снег падал на её плечи, на белое платье, на рыжие волосы. Она бежала по заснеженной улице, и подол платья уже успел покачаться в грязи, но она не замечала. Она бежала к качалке. К пацанам.

Она влетела в качалку, и дверь с грохотом ударилась о стену. Все замерли. В качалке было людно — пацаны сидели на старых диванах, кто-то стоял у ринга, кто-то курил, переговариваясь вполголоса. Но в ту секунду, когда она появилась в дверях, всё остановилось. Она стояла на пороге, тяжело дыша, с распущенными рыжими волосами, которые разметались по плечам. На ней было белое свадебное платье — грязное снизу, промокшее от снега, но всё ещё ослепительно белое. Оно струилось при каждом движении, и она выглядела как пришедшая из другого мира. Как ангел, который случайно упал в этот грязный, прокуренный подвал. Кощей стоял в центре комнаты, окружённый пацанами. Он только что говорил, но слова забылись в туже секунду. Он смотрел на неё, и в его глазах была такая смесь шока, которую никто никогда не видел. Его рука, державшая сигарету, замерла на полпути ко рту. Он не моргнул. Он просто смотрел на неё, как будто видел призрак. Как будто она была единственным светом в этой тёмной комнате.

— Алиса... — выдохнул он, и голос его был хриплым, почти незнакомым.

Она стояла, тяжело дыша, и её глаза искали его. Она не обращала внимания на удивлённые взгляды пацанов.

— Ералаш, — сказала она, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась та холодная решимость, которую он так хорошо знал. — Его правда убили? Вчера ночью?

Марат и Вова, застыли в дверях. Марат открыл рот, но просто не знал что сказать. Он смотрел на Алису, на её белое платье, на её мокрые волосы, на её бледное лицо, и в его глазах была такая смесь удивления. Вова молчал, но его глаза сузились, и он перевёл взгляд с неё на Кощея, пытаясь понять, что здесь происходит. Кощей медленно опустил руку с сигаретой и усмехнулся — той самой усмешкой, которую все здесь знали, но в ней не было злости. Было что-то другое. Что-то, что он не мог скрыть.

— Ну и ну, — сказал он, и голос его стал ровным, но в нём чувствовалась та особая насмешка, которая была у него всегда. — Мы тут вопрос решаем, а к нам врывается невеста. Ты что, из-под венца сбежала?

Алиса смотрела на него, чувствуя, как холод проникает сквозь платье, но не обращая на это внимания. Она перевела дыхание и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Я сбежала из школы. Я просто не могла оставаться там, когда узнала.

— Значит, ты сбежала из-под венца, — повторил Кощей, и его усмешка стала шире. — И даже не позвала нас. А где жених? Почему он тебя не догнал? Или ты его с собой не взяла?

— Жених не успел. Я очень быстро бегаю.

Кощей усмехнулся, но вдруг его лицо стало серьёзным. Он перевёл взгляд на парня, стоящего у стены, и его голос стал жёстким:

— Так, ладно, лисичка. С тобой потом разберёмся. Иди сюда.

Он крикнул парнишку с разбитой головой, который стоял, прижимая к лицу окровавленный платок, и его глаза были испуганными. Пацаны расступились, и Кощей шагнул к нему. Он смотрел на парня, и в его голосе появилась та особая сталь, которая заставляла всех слушаться.

— Ну, вот что, — сказал он, и голос его стал холодным. — Если ты не уверен, зачем уважаемых людей в заблуждение вводишь, а?

— Я не специально, — ответил парень, и голос его дрожал.

— Ну как не специально? — перебил Кощей. — Ты на чистого человека наговаривал. Мы злодеяние совершили против наших соседей. Пацаны приехали, мы сидим вместе, решаем проблему очень серьёзную. Как думаешь, из-за кого?

— Из-за меня получается, — прошептал парень, опустив голов — Ну я просто там... нечего не было видно. Темно. Хрен поймёшь кто, — бормотал он, пытаясь оправдаться.

Алиса стояла в стороне, но её взгляд был прикован к парню. Она смотрела на его лицо, на его дрожащие руки, на его глаза, которые бегали из стороны в сторону. Она видела, как он дышит, как его пальцы сжимают край куртки, как он избегает смотреть прямо на Кощея. Она знала этот взгляд. Она видела его на лекциях, в фильмах, в лицах людей, которые говорили неправду.

— Костя, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но в тишине качалки он разнёсся, как удар колокола. Она осеклась, понимая, что только что сказала это при всех. Кощей резко повернулся к ней, и в его глазах мелькнула странная смесь удивления.

— Что? — спросил он, и голос его стал жёстче.

— Он врёт, — сказала Алиса, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась та холодная уверенность, которую он так хорошо знал. — Он врёт вам. Я вижу это. Он не уверен.

Парень побледнел так, что его лицо стало почти таким же белым, как платье Алисы. Его руки дрожали, и он отступил на шаг, но стена за спиной не дала ему уйти. Кощей смотрел на него, и в его глазах была та холодная сталь, которая заставляла всех слушаться. Он медленно шагнул к парню, и его голос стал тихим, но от этого не менее опасным:

— Ты слышал, что она сказала? Она говорит, что ты врёшь. А я ей верю. Потому что она ещё ни разу не ошиблась.

— Я... я не... — парень заикался, его глаза бегали по сторонам, ища поддержки, но никто не спешил ему помочь. Парень стоял, прижимаясь спиной к стене, и его лицо было бледным, как бумага. Он смотрел на Кощея, и его глаза бегали из стороны в сторону, как у загнанного зверя. Кощей затянулся, медленно выпустил дым и посмотрел на него с той особенной ленивой усмешкой, которая была у него всегда, когда он чувствовал, что держит ситуацию под контролем.

— Ты дядю Толю знаешь? — спросил он, и голос его был ровным, почти дружелюбным.

Парень вздрогнул, услышав это имя. Он кивнул, и его голос был хриплым:

— Конечно. Он на автобусе баранку крутит. На нашем маршруте.

— А ты знаешь, что он сегодня с утра приходил? — Кощей затянулся, выпустил дым и посмотрел на парня с лёгкой усмешкой. — Пришёл, плакал. Думал, что хоть одного спасёт. Вывезет. А он ведь даже не знал, что это нашего пацана пинали. Что это Ералаш.

Парень сглотнул, и его руки дрожали сильнее. Он смотрел на Кощея, и в его глазах была та смесь страха и вины, которую Алиса видела много раз.

— Я... я не знал, — прошептал он.

— Не знал, — повторил Кощей, и в его голосе появилась та особая насмешка, которая была у него всегда. — Ну как не знал? Ты же там был.  И ты молчишь. А дядя Толя плачет.

Кощей отошёл от него, затушил сигарету о стену, и его голос стал спокойным, почти уставшим:

— Ну что ты стоишь, трясёшься? Расслабься. Все же свои, пацаны. Давай так: ты сейчас рассказываешь, как было. Только правду понял. Как пацан пацанам.

Парень стоял, опустив голову, и его голос был глухим, как будто он говорил не с ними, а с самим собой:

— Да. Мы на остановке автобус ждали. Автобус приехал, я думал — Ералаш за мной в автобус, а там дверь закрылась.

Кощей уже достал новую сигарету, закурил, и в его голосе появилась та ледяная насмешка, которая была у него, когда он уже всё понял, но хотел услышать до конца:

— Ну правильно. Закрылись. Ага.

— Я бы выскочил, — сказал парень, и его голос дрогнул. — Но он не открывал. И уехал. А там... там Ералаша пинают. Я на следующей остановке выскочил, бегу туда... а там всё уже.

Кощей затянулся, и в его голосе появилась та особая тяжесть, которая заставляла всех замирать:

— А лица не видел, значит? — Он не спрашивал, он утверждал. — Так и не увидел?

Парень поднял глаза, и в них была та пустота, которая бывает у людей, когда они знают, что всё кончено:

— Да там ничего не было видно. Я ж из автобуса... получается.

Алиса стояла в стороне и видела, как пацаны вокруг сжимают кулаки. Кто-то уже начал переглядываться, кто-то смотрел на Кощея, ожидая его слова. Она видела ярость в их глазах. Видела, как Кирилл, тот парень, который всё это рассказывал, стоял, опустив голову, и его плечи дрожали. Кощей медленно выпустил дым и сказал, и голос его был ровным, как лезвие:

— Ну понятно. Ты же понимаешь, что сейчас будет? — Кощей посмотрел на него в упор, и в его глазах была та холодная сталь, которая не обещала ничего хорошего.

Парень махнул головой, и его голос был тихим:

— Понимаю.

— Смотри, как получается, — сказал Кощей, и его голос стал спокойным, почти дружелюбным. — Вот чтобы ты сделал на нашем месте с таким, как ты?

Парень посмотрел на него, и в его глазах была та пустота, которая бывает у людей, когда они уже сдались:

— Пиздюлей бы дал.

Тишина. Она длилась всего секунду, но Алиса чувствовала, как воздух в качалке стал плотным, как бетон. Кощей сжал челюсти, его лицо на мгновение исказилось, и он резко подскочил с места, отбросив сигарету в сторону. Он не кричал — он говорил, но в его голосе была такая ярость, что все замерли:

— А нет! Неправильно! То есть ты это так себе представляешь? То же самое? Если бы ты там где-то за курево получил по фанере — такая ситуация для тебя сложилась?

Парень смотрел на него, и его глаза были пустыми:

— Да, получается.

Кощей шагнул к нему, и его голос стал низким, почти звериным:

— Я боли не боюсь, — сказал парень, и его голос был ровным. — Бейте, пацаны. Так справедливо будет.

— Справедливо? — переспросил Кощей, и в голосе его появилась та особая тяжесть, от которой у всех внутри всё переворачивалось. Он шагнул к парню, и его глаза горели таким огнём, что тот невольно отступил на шаг, хотя стена за спиной уже не давала ему уйти. — То есть нашего универсамовского пацана какие-то мрази убили, ты засцал, пацана своего бросил — и по-твоему, Ералаш будет лежать в могиле мёрзнуть, а ты справедливости хочешь? Да? А мы что? Мы когда-то не по справедливости поступали?

— Нет, — ответил парень, и голос его дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Всегда по справедливости.

— А чего дрожишь тогда? — Кощей усмехнулся, но в его усмешке не было веселья — только холодная, злая ирония. — Стоишь, трясёшься. Всё нормально, всё хорошо, — он развёл руками, изображая спокойствие, и в этом жесте было столько издевки, что Алиса почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Простите, пацаны, — прошептал парень, и его голос сорвался.

— Пацаны не извиняются, — ответил Кощей сквозь зубы, и в его голосе не было злости — только усталая, горькая правда. — Запомни это. Пацаны не извиняются. Пацаны отвечают за свои слова.

Тишина повисла в качалке. Все смотрели на парня, на Кощея, на то, как воздух между ними становится плотным и тяжёлым. Алиса стояла у стены, чувствуя, как холод проникает сквозь мокрое платье, но не обращая на это внимания. Она смотрела на Кощея, на его сжатые кулаки, на его глаза, которые горели огнём.

Вова подошёл к Кириллу — тому самому парню с разбитой головой, который только что рассказывал свою историю. Кирилл стоял, опустив голову, и его плечи дрожали. Вова взял его за плечо, развернул к выходу и сказал тихо, но так, что все слышали:

— Пошли. Ты пойдёшь с нами.

Он перевёл взгляд на пацанов, кивнул им, и они начали расходиться. Молча. Без слов. Без вопросов. Алиса стояла у стены и смотрела, как они уходят. Зима, Турбо, другие пацаны, которых она знала по имени или просто видела раньше. Они выходили один за другим, и в их шагах была та особая тяжесть, которая бывает, когда люди идут на войну.

— Что происходит? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, но в тишине качалки он разнёсся, как удар колокола.

Пацаны не ответили. Они просто шли, не оглядываясь. Алиса шагнула вперёд, пытаясь догнать их, но не успела сделать и шага, как чья-то рука схватила её за запястье. Она обернулась и увидела Кощея. Он смотрел на неё, и в его глазах была та холодная сталь, которую она так хорошо знала, но теперь в ней было что-то новое. Что-то, что он не показывал никому.

— Нефиг тебе там делать, бедовая, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Ты останешься здесь. И сейчас с тобой разберёмся, — сказал Кощей, и в его голосе появилась та особая усталость, которая бывает после всего пережитого. — Но сначала переоденься. У меня шмотки есть. Сухие. А то продрогла вся, невеста блять.

Он привёл её в маленькую комнату, заваленную старой одеждой, и протянул ей тёплую футболку и спортивные штаны. Она переоделась, чувствуя, как ткань приятно пахнет табаком и чем-то тёплым. Алиса вышла из-за ширмы, одёргивая слишком большую футболку, которая сползала с плеча. Она чувствовала себя нелепо в его одежде, но это было лучше, чем стоять в мокром платье. Кощей стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел на неё с той особенной усмешкой, которую она знала. Но его взгляд упал на платье, которое она оставила на стуле. Он взял его в руки, и его лицо стало серьёзным.

— А теперь, — сказал он, и в голосе его появилась та холодная сталь, которую она так хорошо знала, — объясни мне вот эту хрень.

Он поднял платье, и оно развернулось в его руках, как белое знамя. Она смотрела на него, и внутри неё поднималось что-то, что она не могла контролировать. Она знала, что он ждёт ответа. Но она не знала, что сказать.

— Что это было? — спросил он, и голос его стал жёстче. — Ты врываешься в качалку в белом платье, как будто ты пришла на свадьбу. Ты пугаешь всех до смерти. Ты говоришь, что Ералаша убили. Ты говоришь, что Кирилл врёт. И ты делаешь это в свадебном платье. Ты понимаешь, как это выглядит?

— Я знаю, как это выглядит, — ответила она, и в её голосе появилась та колючая насмешка, которую он так хорошо знал. — Я выгляжу как сумасшедшая. Я не могла просто сидеть и ждать. Я должна была быть здесь.

— Ты должна была быть здесь? — переспросил он, и в его голосе появилась та злая усмешка, которую она так хорошо знала. — И для этого нужно было надеть свадебное платье? Ты не могла просто прийти в чём-то нормальном?

— Не могла, — ответила она. — Потому что это было единственное, что было. Я выбежала из школы, не думая о том, что на мне.

— И откуда ты его украла? — спросил Кощей, и в его голосе появилась та злая усмешка, которую она так хорошо знала. Он взял платье в руки, покрутил его, рассматривая ткань, и усмехнулся. — Ты что, с центрального рынка стырила? Или из комиссионки?

Алиса открыла рот, чтобы ответить, но слова застыла. Она смотрела на него, на его усмешку, на его глаза, которые светились той особенной искрой, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что нашёл что-то смешное. И вдруг она поняла. Она действительно украла это платье. Она выбежала из школы, не думая о том, что на ней. Она просто взяла его и побежала. И теперь оно было здесь, в руках Кощея, и он смотрел на неё с той же усмешкой.

— Я не крала, — сказала она, и в её голосе появилась та колючая насмешка, но в ней чувствовалась лёгкая неуверенность.

— Нет? — переспросил он, и его усмешка стала шире. — А кто тогда взял платье из школы и прибежал в нём сюда? Ты думаешь, я не знаю, как это называется? Это называется «стырить».

— Я его не украла. Я его... позаимствовала. На время. Я собиралась вернуть его обратно. После того, как разберусь с делами.

— Позаимствовала? — переспросил он, и в его голосе появилась та злая усмешка, которую она так хорошо знала.— Бедовая ты лиса. Бедовая.