Глава 10 Изумрудный вечер

Алиса стояла у окна, глядя на серое утро, которое медленно разгоралось за стеклом. Она чувствовала, как холод проникает сквозь стёкла, смешиваясь с тем холодом, что был внутри неё. Она провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, которого почти не было. Снег всё падал, укрывая старый двор белой пеленой, и она смотрела на него, не видя. Мысли были далеко — где-то там, где она не хотела находиться.

Она заставила себя отойти от окна и начала собираться. Движения были медленными, почти механическими. Она умылась холодной водой, посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале на стене. Бледное лицо, тени под глазами, рыжие волосы, которые выбились из-под старой шапки. Она выглядела так, будто не спала неделю. Но она знала, что должна идти. Не для себя. Для детей. Для школы. Для того, чтобы не сломаться.

Она оделась в ту же одежду, что и вчера — скромную юбку, тёплый свитер, который дала ей Диляра. Плащ Кощея всё ещё висел на спинке стула. Она посмотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Она хотела взять его, но не позволила себе. Она вышла из комнаты и направилась на кухню.

Диляра уже стояла у плиты. Увидев Алису, она улыбнулась, но в её глазах мелькнула тревога. Она видела, что девушка побледнела и выглядит уставшей, но не стала спрашивать. Она просто пододвинула к ней тарелку с кашей и кружку горячего чая.

— Садись, дочка, — сказала она мягко. — Поешь перед работой. У тебя сегодня тяжёлый день.

Алиса села, взяла ложку и начала есть. Еда была тёплой и уютной, но она почти не чувствовала вкуса. Она просто глотала, чтобы сделать приятное Диляре. Диляра смотрела на неё, и в её глазах была та особая забота, которая появляется у матерей, когда они видят, что их детям плохо.

— Ты не против, если мы после твоей работы вместе на базар сходим? — спросила она, стараясь говорить легко. — Мне нужно купить кое-что по хозяйству, да и тебе надо присмотреть новые вещи. Ты всё ходишь в одном и том же, а у нас уже  зима.

Алиса подняла глаза. Она хотела сказать, что ей не нужны новые вещи, что она не хочет никуда идти, но, увидев тёплый взгляд Диляры, она просто кивнула.

— Хорошо, — сказала она, и голос её был тихим, но ровным. — После работы я зайду за тобой.

Диляра улыбнулась и положила руку ей на плечо.

— Вот и отлично, — сказала она. — Я буду ждать.

Алиса допила чай, встала и надела куртку. Она вышла на улицу, и холодный воздух ударил ей в лицо. Она шла по заснеженной улице, чувствуя, как снег хрустит под ногами, и думала о том, что ей нужно просто пережить этот день. Просто сделать то, что должна. А вечером она пойдёт с Дилярой на базар, как будто всё хорошо. Как будто она не думает о нём каждую секунду. Девушка вошла в школу, и запах мела и старых книг снова окутал её. Это был тот самый запах, который уже успел стать для неё родным. Она поднялась на второй этаж, зашла в класс, и дети, которые уже сидели за партами, повернулись к ней. Несколько мгновений они просто смотрели на неё, а потом одна из девочек, та, с косичками и серьёзными глазами, улыбнулась ей.

— Алиса Викторовна, а вы сегодня такая красивая! — сказала она, и в её голосе была искренняя детская теплота. Алиса почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Она улыбнулась в ответ и прошла к столу, чувствуя, как взгляды детей согревают её.

Дети сегодня были другими. Они не шумели, не перебивали, а слушали её с каким-то особым вниманием. Они тянулись к ней, задавали вопросы о том, что она думает о зиме, как она провела выходные, как у неё дела. Они не знали, что она чувствует, но их искренность и доверие проникали в её грудь, заставляя её чувствовать, что она не одна. Один мальчик, Петя, подошёл к ней после урока и взял её за руку.

— А вы придёте завтра? — спросил он, и в его глазах была такая надежда, что у неё сжалось сердце.

— Приду, — ответила она, и слова вырвались сами собой. — Конечно, приду.

Он улыбнулся и убежал, а она стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри неё разливается тепло. Это тепло было маленьким, хрупким, но оно было. Она не знала, как долго оно продержится, но в этот момент она поняла, что у неё есть причина идти вперёд. Дети, которые ждали её. Школа, в которой она была нужна. Жизнь, которая продолжалась.

Алиса вышла из школы, и снег снова ударил ей в лицо. Но теперь он не казался ей таким холодным. Дети, их улыбки, их вопросы — всё это оставило в ней маленькую, но тёплую искру. Она уже шла домой по заснеженной улице, и в груди уже не было той пустоты, которая была утром. Она знала, что должна идти на базар с Дилярой, должна делать вид, что всё хорошо. Но внутри неё уже жила надежда, которую она не могла объяснить.

Она почти подошла к дому, когда из-за угла вышли Марат и Вова. Они были в хорошем настроении — Марат улыбался, в руках у него была пачка сигарет и несколько смятых купюр. Вова, как всегда, был серьёзен, но в его глазах тоже мелькала искра удовлетворения.

— Алиса! — крикнул Марат, увидев её. — Ты как? Мы тебя утром не видели. Мать сказала, что ты уже ушла на работу.

— Всё хорошо, — ответила она, стараясь улыбнуться.

Марат подошёл ближе, и его глаза блестели от возбуждения. Он вытащил из кармана пачку купюр и помахал ею перед ней.

— Мы с пацанами немного подзаработали сегодня, — сказал он, и в его голосе звучала гордость. — Хороший день. Теперь можно и отдохнуть.

Алиса посмотрела на купюры, потом на Вову, который стоял чуть в стороне и молчал. Она не стала спрашивать, как они заработали. Она знала, что в этом мире есть вещи, о которых лучше не спрашивать. Но она видела, что Марат был счастлив, и это было главное.

— Слушай, сегодня вечером дискотека в ДК, — сказал он, и его глаза загорелись. — Все наши будут. Ты должна прийти. И я хочу познакомить тебя с кое-кем.

Алиса подняла бровь, глядя на его влюблённый взгляд. Она сразу поняла, что речь идёт о девушке. Марат был другим — не таким, как всегда. В его глазах была та особенная искра, которая появляется у людей, когда они думают о ком-то особенном.

— Ты влюбился? — спросила она, улыбнувшись. Марат смутился, что было редкостью для него, и потёр затылок.

— Ну... может быть, — сказал он, стараясь казаться безразличным. — Но ты должна прийти. Она хорошая. Я хочу, чтобы вы познакомились.

Алиса посмотрела на него, и внутри неё разлилось тепло. Несмотря на всё, что происходило в её жизни, она была рада за брата.

— Я приду, Марат. Обязательно приду.

Марат просиял. Он хотел сказать что-то ещё, но Вова положил ему руку на плечо.

— Пойдём, — сказал он. — Нам ещё нужно кое-что сделать.

Марат кивнул и, обернувшись к Алисе, крикнул:

— Вечером встретимся! Я зайду за тобой!

Марат был счастлив, и это счастье передавалось ей, заставляя забывать о том, что она пыталась спрятать глубоко внутри. Она поднялась на пятый этаж, открыла дверь и зашла в прихожую. В квартире было тихо. Диляры не было, и тишина встретила её как старая подруга, не требующая объяснений. Она сняла куртку, повесила её на крючок и прошла в комнату. На столе лежала записка, аккуратно сложенная и прижатая ключами. Она взяла её и прочитала:

«Дочка, я к тёте Клаве, помогу ей с капустой. Ты пока отдохни, я скоро. Диляра.»

Она перечитала записку дважды, и в груди разлилось то самое тепло, которое она чувствовала, когда Диляра называла её дочкой. Она положила листок обратно и села на диван. Тишина обступила её, и она позволила себе на мгновение закрыть глаза. В голове крутились обрывки дня: голоса детей, их смех, руки, тянущиеся к ней; влюблённый взгляд Марата; снег, который всё падал и падал за окном. И где-то там, глубоко внутри, жило воспоминание о нём. О его дрожащих руках, когда он накладывал ей повязку. О его шёпоте, когда он думал, что она спит. Она провела рукой по животу, чувствуя, как ткань водолазки касается кожи. Повязка всё ещё была там, и она знала, что должна снять её, пока не вернулась Диляра.

— Чёрт, нужно снять, — прошептала она вслух, и её голос прозвучал в пустоте комнаты. — Чтобы у Диляры не возникало вопросов.

Она встала, прошла в туалет и закрыла за собой дверь. Здесь было тесно, и свет лампочки падал на зеркало жёлтым, тёплым светом. Она подошла к нему, подняла край водолазки и начала снимать бинты. Пальцы её дрожали, и она злилась на себя за эту слабость. Слой за слоем она отматывала марлю, и каждый слой был как шаг назад, в ту ночь, когда она лежала на диване у Кощея, а он сидел рядом и не знал, как остановить её кровь. Последний кусок пластыря отклеился, и она посмотрела на шрам. Он был розовым, аккуратным, почти невидимым, если не всматриваться. Она провела по нему пальцем, и кожа отозвалась лёгкой дрожью. Она смотрела на шрам и видела его руки, его глаза, его голос, когда он говорил: «Ты — единственная, кто видит во мне человека». Она закрыла глаза, и в груди стало тесно.

Но она открыла их и опустила край водолазки. Всё. Больше никаких повязок. Только шрам. Только память. И жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Она вышла из туалета и услышала, как в прихожей повернулся ключ. Диляра уже входила, стряхивая снег с пальто и смеясь чему-то своему. Она улыбнулась, увидев Алису, и в её глазах засветилась та самая теплота, которая не требовала слов.

— Ну что, дочка, готова идти на базар? — спросила она, и в голосе её было столько жизни, что Алиса почувствовала, как уходит последнее напряжение.

— Готова, — ответила она, и это слово вырвалось из неё легко, как выдох.

Они шли по базару, и снег хрустел под ногами, смешиваясь с голосами продавцов и звоном трамваев где-то вдалеке. Диляра вела Алису через ряды уверенно, как будто знала каждый прилавок, каждую продавщицу, каждый запах, который витал в этом шумном месте. Она останавливалась у лотков с овощами, принюхивалась к яблокам, придирчиво осматривала капусту, и всё это сопровождалось лёгкими, живыми разговорами, которые текли как ручей — естественно и тепло.

— Ну, как тебе школа? — спросила Диляра, взвешивая в руке кочан капусты. — Дети не сильно достают?

— Дети — это единственное, что меня держит, — ответила Алиса, и в голосе её послышалась лёгкая улыбка. — Они сегодня такие тёплые были. Спрашивали, приду ли завтра. Как будто я им нужна.

— Ты им нужна, — сказала Диляра, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. — Ты — хороший учитель. Я это вижу. Ты умеешь слушать. А это самое главное.

Алиса промолчала, но внутри неё что-то дрогнуло. Она смотрела на Диляру, на её руки, которые ловко перебирали овощи, на её улыбку, которая никогда не угасала, и чувствовала, как этот день становится легче. Они двинулись дальше, и Диляра вдруг остановилась, посмотрела на Алису с той особенной теплотой, которая появляется у матерей, когда они хотят задать важный вопрос.

— Алиса, — сказала она, и голос её стал мягче, почти шёпотом. — Ты влюблена?

Алиса замерла. Вопрос застал её врасплох, и она почувствовала, как внутри неё поднимается что-то — то ли страх, то ли облегчение. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в груди. Диляра смотрела на неё с той же тёплой улыбкой, и в её глазах не было осуждения — только любопытство и забота.

— Ты не думай, я не лезу в твою жизнь, — сказала она, касаясь руки Алисы. — Просто... ты ходишь такая, будто думаешь о чём-то всё время. Будто кого-то ищешь. Я тебя понимаю. Я тоже была молодой.

Алиса смотрела на неё, и внутри неё разливалось что-то тёплое. Она хотела сказать правду. Хотела рассказать о нём, о его дрожащих руках, о его обещаниях, о его глазах, которые смотрели на неё с надеждой, а потом стали пустыми. Но она не могла. Не здесь. Не сейчас.

— Наверное, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я думаю о ком-то... Но это сложно.

Диляра не стала давить. Она просто улыбнулась и сжала её руку.

— Всё сложно, дочка, — сказала она. — Но если ты любишь — не бойся. Любовь — это не слабость. Это самое сильное, что есть. Даже если больно.

Алиса почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она не знала, что сказать. Она просто смотрела на эту женщину, которая стала ей почти матерью, и чувствовала, как внутри неё что-то отпускает.

Диляра отпустила её руку, но улыбка осталась — тёплая, как тот свет, что горел в ней всегда. Она отвернулась к прилавку, снимая с вешалки длинную тёмно-коричневую шубу из мутона, и её голос снова стал деловым, домашним:

— Ну, давай посмотрим, что у нас есть. Вот эта, смотри, — она поднесла шубу к плечам Алисы, поправила её, отступила на шаг. — Хорошо сидит. И цвет — твой. К рыжим волосам подходит.

Алиса провела рукой по мягкому меху. Он был густым, тёплым, почти живым. Она надела шубу, и та обняла её так, как будто всегда была её. В зеркале отражалась не та девушка, которая проснулась сегодня утром с пустотой в груди. Другая. Спокойная. Собранная. Готовая идти дальше.

— Беру, — сказала она, и в голосе её впервые за весь день прозвучала уверенность.

Диляра повела её дальше по рядам, но не к простым вешалкам, а вглубь, туда, где торговля была тише, а вещи — дороже. Она остановилась у небольшого прилавка, завешанного плотными тканями, и отодвинула край, открывая взгляду платье, которое висело отдельно, будто его берегли для кого-то особенного. Оно было изумрудного цвета — глубокого, насыщенного, как хвоя в зимнем лесу. Ткань переливалась на свету, отливая тёплым золотом в складках. Длинный рукав, мягко облегающий, заканчивался изящными манжетами. Лиф был украшен тонкой вышивкой — серебряной нитью, которая повторяла узор, похожий на морозные узоры на стекле. Юбка струилась мягкими волнами, не пышная, но благородная, как будто созданная для танца. Алиса замерла. Она не могла оторвать взгляда. Это платье было не просто красивым — оно было шикарным. Словно сошло со страниц старого журнала мод, который не потерял своей элегантности даже в этом шумном, пыльном базаре.

— Вот, — сказала Диляра, и в её голосе звучала тихая гордость. — Я увидела его неделю назад и сразу поняла — это твоё. Думала, может, не возьму, дорого. Но смотрела на тебя сегодня, и поняла — должна подарить. Ты достойна этого.

Алиса повернулась к ней, чувствуя, как перехватывает дыхание. Она хотела сказать, что не может принять такой подарок, что это слишком много, но слова застряли в горле. Диляра сняла платье с вешалки и протянула ей.

— Примерь, — сказала она, и в её голосе было столько любви, что Алиса не смогла отказаться. Она скрылась за ширмой, которую продавщица услужливо отодвинула, и сняла свою старую одежду. Платье скользнуло по телу, как вторая кожа — мягкое, тёплое, идеально сидящее. Она вышла из-за ширмы и остановилась перед зеркалом. В отражении стояла другая женщина. Не та, что пришла сюда с тяжёлым сердцем и пустыми глазами. Рыжие волосы вспыхивали на изумрудном фоне, глаза казались глубже, а плечи — прямее. Платье обнимало её фигуру, не сковывая, но подчёркивая каждую линию. Оно было шикарным. Оно было её.

Диляра подошла сзади, поправила складку на плече, и в зеркале их взгляды встретились. Она улыбнулась той улыбкой, которая была у неё, когда она видела счастье своих детей.

— Ну, что я говорила? — сказала она тихо. — Ты — королева.

Алиса не могла говорить. Она просто смотрела на себя, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то, что она забыла за последние дни. Она была красивой. Она была живой.

Они вернулись домой, и в прихожей Алиса аккуратно повесила новую шубу на плечики, а платье — на спинку стула, чтобы оно не мялось. Диляра хлопотала на кухне, заваривала чай, но всё время поглядывала на Алису с той особенной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя счастливой.

— Ну что, дочка, — сказала она, ставя перед ней кружку горячего чая. — Вечером у тебя дискотека. Ты уже решила, что наденешь?

Алиса смотрела на платье, и внутри неё разливалось странное спокойствие. Она кивнула и сказала, почти шёпотом:

— Я надену его. И шубу.

Диляра улыбнулась и исчезла в своей комнате, а когда вернулась, в руках у неё была старая плетёная коробка, внутри которой лежала косметика — не новая, но аккуратная, с любовью сохранённая: пудра, тени, тушь, несколько помад и румяна.

— Это моё, — сказала она, ставя коробку на стол. — Я уже не пользуюсь. А тебе пригодится.

Алиса открыла коробку. Пахло пудрой и помадой — тем старым, почти забытым запахом, который в 90-х был частью женского ритуала. Она провела пальцем по теням, и на мгновение ей показалось, что она снова там, в своём времени, перед другим зеркалом, с другими мечтами. Но она взяла кисточку и начала наносить макияж.

Диляра стояла рядом, поправляя, подсказывая:

— Тени чуть выше, чтобы глаза открылись. И помаду — ярче. Яркое — это смело. А ты — смелая.

Диляра стояла в дверях комнаты, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на Алису с той особенной гордостью, которая появляется у матерей, когда они видят своих детей красивыми и счастливыми. Алиса стояла перед зеркалом, поправляя платье, и чувствовала, как взгляд Диляры согревает её, как чашка горячего чая в холодный день.

— Ну что, дочка, — сказала Диляра, и голос её был мягким, как шерстяной плед. — Ты просто сияешь. Я не видела тебя такой... живой.

Алиса повернулась к ней. Изумрудное платье струилось при каждом движении, рыжие волосы падали на плечи мягкими волнами, а на губах играла лёгкая, почти робкая улыбка. Диляра подошла ближе, поправила край воротника, заправила выбившуюся прядь за ухо, и в её глазах было столько тепла, что у Алисы сжалось сердце.

— Знаешь, — сказала Диляра, отступая на шаг, чтобы оглядеть её со стороны, — я когда увидела тебя в первый раз, ты была такая потерянная. А теперь... — она покачала головой, и улыбка стала шире. — Теперь ты как королева. Настоящая. Я рада, что ты у меня есть.

Алиса почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не знала, что сказать. Слова застревали где-то в груди, но она нашла в себе силы улыбнуться и ответить:

— Спасибо, тётя Диляра. Я... я не знаю, что бы я делала без вас.

— Не надо говорить, что бы ты делала, — мягко перебила Диляра, — просто будь счастливой. А если нужна будет помощь — я рядом. Это всё, что тебе нужно знать.

Алиса кивнула, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое и спокойное. Она взяла с тумбочки ключи, накинула шубу на плечи, не застёгивая её, чтобы платье было видно, и в последний раз посмотрела на себя в зеркало. Рыжие волосы, изумрудная ткань, тёмно-вишнёвая помада — образ был не просто красивым. Он был смелым, ярким, тем, который остаётся в памяти. И в этом образе она чувствовала себя сильной.

— Иди, — сказала Диляра, останавливаясь у двери, чтобы проводить её взглядом. — И запомни: ты — не просто красивая. Ты — особенная. Не дай никому сказать тебе обратное.

Алиса улыбнулась и шагнула в темноту подъезда, оставляя за собой свет и тепло. Снег ударил ей в лицо, но она даже не заметила холода. Она шла по заснеженной улице, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то новое — не пустота, не боль, а тихая, спокойная уверенность.

Снег хрустел под ногами, и Алиса уже почти дошла до угла, когда из темноты вынырнула фигура Вовы. Он стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу, и курил — не торопясь, с той особенной ленцой, которая была у него всегда, когда он ждал. Увидев её, он не сразу подал виду. Сделал ещё одну затяжку, выпустил дым в морозный воздух, и только потом его глаза медленно скользнули по ней — от распущенных рыжих волос до изумрудного платья, которое струилось при каждом шаге. Он не присвистнул. Вова был не из тех, кто свистит. Но бровь его чуть приподнялась, и в уголках губ мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

— Ого, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось удивление. — Ты, я смотрю, решила всех сегодня переполошить.

Алиса улыбнулась, поправляя воротник шубы. Она чувствовала себя неловко от его взгляда, но внутри разливалось что-то тёплое — не гордость, а скорее удивление от того, что она действительно выглядит так, будто сошла с обложки журнала.

— А где Марат? — спросила она, чтобы скрыть смущение.

— Подойдёт чуть позже, — ответил Вова, затушивая сигарету о столб. — У него там дела. Я должен был проводить тебя до ДК.

Они двинулись вперёд, и Алиса чувствовала, как прохожие оборачиваются ей вслед. Женщины — с любопытством, мужчины — с откровенным интересом. Но она старалась не обращать на это внимания. Когда они подошли к ДК, у входа уже стояли Зима и Турбо. Они курили, переговаривались о чём-то своём, но когда увидели Алису, оба замолчали. Зима даже приоткрыл рот, а Турбо, который обычно был невозмутим, присвистнул — коротко, но выразительно.

— Ну ни хера себе, — сказал Турбо, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Ты, рыжая, сегодня просто... — он не нашёл слов и только покачал головой. Зима хмыкнул, но в его глазах мелькнула улыбка. Он перевёл взгляд на Вову и тихо сказал:

— Теперь понятно, почему ты сказал, что её охранять надо.

Вова усмехнулся и, глядя на Алису, добавил, обращаясь скорее к пацанам, чем к ней:

— Да. Сегодня особенно. Смотрите в оба. Если кто-то подойдёт ближе, чем на два метра — сразу мне докладывайте.

Алиса почувствовала, как внутри неё разливается странное тепло. Она не привыкла к такому вниманию, но в этом мире, среди этих людей, она чувствовала себя не просто красивой — она чувствовала себя своей. Она улыбнулась и, глядя на них, сказала:

— Вы, кажется, думаете, что я не справлюсь сама.

— Ты справишься, — ответил Вова, и в его голосе не было сомнений. — Но лучше, чтобы ты справлялась с нами рядом.

Они вошли в ДК, и звук ударил в уши, как горячая волна. Музыка гремела из старых колонок, которые висели по углам, бас дрожал в груди, заставляя стены слегка вибрировать. В воздухе пахло потом, духами, дешёвым одеколоном и сигаретным дымом, смешанным с запахом попкорна, который продавали в фойе. Огни мигали — то зелёные, то красные, то синие — выхватывая из полумрака танцующие фигуры, лица, улыбки, смех. Алиса остановилась на пороге, здесь, в этом зале, время текло иначе — быстрее, громче, ярче. Девушки в обтягивающих платьях, парни в кожаных куртках и спортивных костюмах, кто-то уже успел выпить, кто-то только искал взглядом ту, ради которой пришёл. Музыка играла из колонок, и кто-то уже танцевал в центре зала, отбивая ритм — неловко, но искренне.

Вова взял её за локоть, наклоняясь к уху, чтобы перекричать музыку:

— Танцевать будешь в нашем кругу. В другие не ходи. Там — разъездовские, панели, ну и чайники. Поняла?

Алиса кивнула. Она чувствовала, как воздух в зале вибрирует, как музыка проникает в кровь, заставляя её двигаться. В центре зала уже собрался их круг — Зима, Турбо, другие пацаны Марата пока не было, но пацаны уже держали оборону, танцуя и переглядываясь с другими группировками. Кто-то из чужих парней бросал взгляды в их сторону, но не решался подойти — слишком много своих было вокруг. Алиса шагнула в круг, и сразу почувствовала, как взгляды скользят по ней. Кто-то из парней усмехнулся, кто-то свистнул, но тут же осекся под взглядом Вовы. Она не смотрела на них. Она смотрела в центр круга, где танцевали свои, и чувствовала, как внутри неё просыпается что-то, что она забыла. Она начала двигаться — сначала неуверенно, потом всё смелее.

Они танцевали уже минут десять, когда круг расступился, и в центр, ведя за руку невысокую светловолосую девушку, вошёл Марат. Он выглядел взволнованным, почти счастливым, как мальчишка, который только что получил то, о чём мечтал. Девушка рядом с ним была невысокой, хрупкой, с длинными светлыми волосами, которые падали на плечи мягкими волнами. Её глаза были голубыми, чистыми, почти прозрачными, как зимнее небо, а улыбка — робкой, но тёплой. Марат подвёл её к кругу, и все пацаны, включая Турбо и Зиму, переглянулись с лёгкой усмешкой. Они знали, что Марат был влюблён, и это было видно невооружённым глазом — он держал её за руку так, будто боялся, что она исчезнет, и смотрел на неё с такой нежностью, которую Алиса никогда не видела у него.

— Алиса, — сказал Марат, и голос его дрогнул от волнения. — Это Айгуль. Я тебе про неё говорил.

Алиса шагнула ближе, и её взгляд встретился с глазами Айгуль. Та улыбнулась, и в этой улыбке было столько искренней теплоты, что у Алисы сжалось сердце. Она подошла к ним и протянула руку, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое и лёгкое.

— Очень приятно, Айгуль, — сказала она, и голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась улыбка. — Марат много о тебе рассказывал.

Айгуль слегка покраснела, но улыбнулась в ответ:

— И мне о тебе. Ты даже красивее, чем он говорил.

Марат, услышав это, смутился и потёр затылок, но не убрал руки с её плеча. Он стоял рядом с ней, как будто это было самое естественное место в мире, и смотрел на Алису с благодарностью — за то, что она здесь, за то, что она приняла её.

— Идём танцевать, — сказал он, беря Айгуль за руку и втягивая её в круг.

Алиса смотрела, как они двигаются в такт музыке — Айгуль сначала робко, потом увереннее, а Марат — неловко, но с такой радостью, что это нельзя было не заметить. Она улыбнулась, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое. Она была рада за брата.

Алиса отвернулась и посмотрела в темноту зала, где мелькали огни и тени. Где-то там, возможно, он тоже был. Но сейчас она не хотела думать о нём. Она хотела танцевать. Хотела быть здесь.

Голос ведущего раздался из колонок, хрипловатый и самоуверенный, как у человека, который привык держать микрофон и чувствовать себя центром внимания:

— А сейчас, уважаемые дамы и господа, следующую песню Алексей Лист посвящает своей девушке Лене. Специально для неё — Игорь Тальков, «Летний дождь».

В зале кто-то засмеялся, кто-то одобрительно загудел. Вова, стоявший у колонки, не выдержал, толкнул плечом Зиму и крикнул, перекрывая шум:

— Эу, хорошо там! Трепаться не надо, врубай давай!

Музыка заиграла, мягкая и тягучая, и свет в зале приглушился, становясь теплее, словно кто-то нажал на невидимый рычаг. Заиграла та самая песня, которую все знали, даже если не хотели признаваться. Пары начали выходить в центр зала, и зал медленно распался на маленькие миры, каждый со своей историей. Вова шагнул в круг первым, пригласив девушку из их компании — невысокую брюнетку в красном платье, которая смотрела на него с восхищением. Он двигался уверенно, без лишней нежности, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. Зима, который стоял рядом и курил, затушил сигарету и, усмехнувшись, взял за руку девушку, которая была выше его ростом. Она что-то шептала ему на ухо, заставляя его улыбаться, и он вёл её в такт, стараясь не наступать на ноги. Турбо, всегда серьёзный, медленно повернулся к своей партнёрше. Он вёл её с той особенной уверенностью, которая бывает у мужчин, знающих, что они умеют танцевать. И когда она слегка оступилась, он чуть приподнял бровь, и его рука поддержала её, не давая упасть. Марат и Айгуль стояли в центре круга, забыв обо всём. Он держал её за талию, она положила руки ему на плечи, и их глаза были закрыты. Они качались в такт музыке, и казалось, что весь мир для них перестал существовать. Марат что-то шептал ей на ухо, и она тихо смеялась, касаясь его плеча, её светлые волосы падали на его руки, как снег.

Алиса танцевала с тем самым парнем, который пригласил её в начале вечера — высоким, с короткой стрижкой и немного неуверенной улыбкой. Она чувствовала, как он старается, но его взгляд был робким, и она знала, что он ждёт от неё большего, чем она могла дать. Её мысли были далеко. Она чувствовала, как воздух становится гуще, как свет мигает в такт ритму, и как чей-то взгляд прожигает её спину. Этот взгляд был тяжёлым, знакомым, и она знала, что он не отведёт его, пока песня не закончится. Она не обернулась. Парень, почувствовав её отстранённость, попытался привлечь её внимание.

— Ты сегодня выглядишь потрясающе, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Это платье... оно будто создано для тебя.

— Спасибо, — ответила она, и голос её звучал ровно, но слова не касались её сердца.

Она продолжала танцевать, чувствуя, как музыка обнимает её, как медленный ритм проникает в кровь, заставляя двигаться в такт. Она слышала, как Марат смеётся где-то рядом, как Айгуль что-то шепчет ему на ухо, как в зале витает запах духов и сигарет. Но она чувствовала только его взгляд. Он не отводил глаз. И она знала, что он не подойдёт. Он будет стоять там, в темноте, и смотреть на неё, пока песня не закончится.

Танец оборвался так же резко, как и начался. Кто-то закричал, кто-то выругался, и через мгновение зал взорвался криками и грохотом. Стекло разбилось, кто-то упал на пол, и музыка стихла, сменившись хаосом. Алиса не поняла, что произошло. Она услышала только одно слово, которое заставило её сердце пропустить удар: «Менты!». Это слово, знакомое по запаху, как дым и страх, заставило её тело действовать быстрее, чем сознание. Она рванула к выходу, не оглядываясь, чувствуя, как адреналин толкает её вперёд. В гардеробе она схватила свою шубу, не глядя, и вылетела на улицу, в холодный воздух, который ударил ей в лицо, как пощёчина. Снег падал, и огни клуба мигали за её спиной, но она не останавливалась. Она уже почти добежала до угла, когда чья-то рука схватила её за плечо. Она дёрнулась, вырвалась и крикнула, не оборачиваясь:

— Отвали!

— Лисичка моя, — раздался голос, от которого у неё перехватило дыхание. — Как твои братья отпустили тебя одну?

Алиса резко обернулась и влепила ему пощёчину. Звонко. Со всего размаха. Рука заныла от удара, но она не опустила её. Она смотрела на него, и в её глазах была злость, которую она копила все эти дни.

— Ты что, думаешь, что я твоя? — сказала она, и голос её дрожал, но не от страха. — Ты думаешь, что можешь просто появиться, и я всё прощу?

Кощей не шелохнулся. Только прикоснулся рукой к щеке, усмехнулся.

— Смелая, — сказал он, и в голосе его появилась та злая насмешка, которую она так хорошо знала. — А я думал, тебя братья охраняют. Оставили одну.

— Не твоё дело, — ответила она, и её голос стал холодным, как снег под ногами. — Ты не имеешь права говорить о них.

— Имею, — сказал он, шагнув ближе. — Потому что это я не дал тебе умереть. Это я зашивал тебя. А они... они упустили тебя. И сейчас ты стоишь здесь, на морозе, и смотришь на меня так, будто я — причина всех твоих бед.

— Ты и есть причина, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты обещал мне измениться. Ты стоял на коленях и говорил, что я — твой шанс.

Кощей сжал челюсти, и желваки заиграли на скулах. Он сделал шаг вперёд, но она подняла руку, останавливая его. В её глазах горела злость, которую она не могла сдержать.

— Не подходи, — сказала она, и голос её был холодным, как лёд. — Ты не имеешь права. Ты не имеешь права смотреть на меня так. Ты не имеешь права ревновать. Ты не имеешь права трогать меня.

— А ты имеешь право танцевать там с кем попало? — вырвалось у него, и голос его был грубым, почти звериным. — Ты вырядилась в это платье, распустила волосы, и все мужики в этом зале смотрели на тебя. Думаешь, я не видел, как он лапал тебя, когда ты даже не смотрела на него? Думаешь, я не видел, как ты улыбалась ему? Ты хотела, чтобы на тебя смотрели. Ты хотела, чтобы тебя хотели.

Он говорил это с такой злостью, что она на мгновение растерялась, но тут же взяла себя в руки. Её глаза сузились, и она шагнула к нему, не отступая.

— А ты что, хочешь, чтобы я сидела и ждала тебя? — ответила она, и голос её стал резким, как удар хлыста. — Ты хочешь, чтобы я сидела и ждала, пока ты решишь стать человеком? Пока ты перестанешь быть Кащеем? Ты не имеешь права ревновать. Ты сам оттолкнул меня.

— А ты знаешь, что я чувствовал, когда смотрел на тебя? — сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее опасным. — Я стоял там, в темноте, и смотрел, как ты танцуешь с ним. Как ты улыбаешься ему. Как он прикасается к тебе. И я хотел разбить его лицо. Я хотел оторвать его руки от тебя. Но я не мог. Потому что я не имел права.

Она смотрела на него, и в её глазах мелькнула боль, которую она пыталась скрыть.

— Ты прав, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты не имел права. Но ты всё равно смотрел. Ты всё равно стоял там и смотрел. И ты ничего не сделал. Ты просто стоял и смотрел, как я танцую с другим. Потому что ты боишься. Ты боишься, что если ты сделаешь шаг, то потеряешь контроль. Ты боишься быть человеком. Ты боишься быть уязвимым. Но знаешь что? Я тоже боюсь. Я боюсь, что если я снова поверю тебе, ты снова сломаешься. И я не знаю, смогу ли я пережить это снова.

Она замолчала, и снег падал на её ресницы, таял, стекал по щекам. Она смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что он почувствовал, как внутри него что-то сжимается.

— Я не хочу, чтобы ты боялась, — сказал он, и голос его стал мягче, почти шёпотом. — Я хочу, чтобы ты верила мне.

— Время покажет, Костя, — ответила она, и голос её был ровным, но в нём слышалась усталость. — Сейчас я не верю.

Она развернулась, чтобы уйти, но он не двинулся с места. Только усмехнулся — не зло, а скорее с той горькой иронией, которую она так хорошо знала.

— А я и не прошу верить, — сказал он, и голос его стал чуть громче, чтобы она слышала сквозь снег. — Я прошу дать мне возможность доказать. Ты говоришь — время покажет. Хорошо. Я не прошу ждать. Я просто буду рядом. И если я снова сломаюсь, ты сможешь сказать: «Я же говорила». И уйти. А сейчас садись в машину, — сказал он, и голос его стал жёстче, без той насмешки, которая была только что. — Я нахрен не отпущу тебя ночью в таком виде одну.

Алиса замерла. Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула та самая злость, которую он так хорошо знал.

— Ты что, решил, что я сяду к тебе в машину после всего, что ты сделал? — спросила она, и голос её был холодным, как лёд. — Ты не имеешь права указывать мне, что делать.

— Имею, — ответил он, и шагнул к ней, не обращая внимания на её сопротивление. — Потому что на улице ночь, мороз, и ты одна в этом платье, в котором все мужики смотрели на тебя. Ты думаешь, я позволю тебе идти одной по темноте?

Алиса села в машину, захлопнула дверцу и уставилась в окно, чувствуя, как холод постепенно отпускает её тело, но внутри всё ещё дрожит от напряжения. Кощей обошёл капот, сел за руль, завёл двигатель, и старая «шестёрка» мягко тронулась с места. Снег падал за окном, и в салоне было тихо. Только работал мотор да слышно было, как они дышат. Он молчал несколько минут, и она уже думала, что он не скажет ни слова. Но потом он усмехнулся — не зло, а скорее с той горькой иронией, которую она так хорошо знала.

— Знаешь, — сказал он, и голос его был ровным, почти тихим, но в нём слышалась та самая злая насмешка, которую она так хорошо знала, — я ревновал. — Он сделал паузу, и его голос стал чуть мягче. — Но знаешь, что я понял, когда ты вышла из клуба?

Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула та колючая насмешка, которая была у неё всегда:

— Что ты идиот?

— Нет, — ответил он, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Я понял, что ты потрясающе выглядишь. Даже когда злишься на меня. Особенно когда злишься на меня.

Алиса фыркнула, но уголки её губ дрогнули в усмешке, которую она попыталась спрятать, отвернувшись к окну. Снег всё падал, и старые дома проплывали мимо, освещённые тусклым светом фонарей.

— Ты, Костя, просто невыносим, — сказала она, и в её голосе появилась та усталая насмешка, которую он так хорошо знал. — Сначала ревнуешь, как собственник, а потом пытаешься сделать комплимент, чтобы я забыла о твоей ревности.

— Я не пытаюсь заставить тебя забыть, — ответил он, и голос его был спокойным, почти беззаботным. — Я просто говорю то, что думаю. Если ты хочешь злиться — злись. Мне не привыкать.

Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула та колючая искра, которая была у неё всегда, когда она собиралась сказать что-то острое:

— И ты думаешь, что комплименты помогут тебе вернуть моё доверие?

— Нет, — ответил он, и в его голосе появилась та злая усмешка, которую она так хорошо знала. — Я думаю, что комплименты помогут тебе не замёрзнуть, пока я везу тебя домой.

— А ты, я смотрю, на многое способен, когда хочешь произвести впечатление.

— Я вообще способен на многое, — ответил он, и в его голосе появилась та лёгкая насмешка, которая была у него всегда, когда он чувствовал, что она начинает таять. — Но я не хочу производить впечатление. Я хочу, чтобы ты перестала смотреть на меня как на врага.

— А как мне на тебя смотреть? — спросила она, и голос её стал тише, почти серьёзным.

Он повернулся к ней на мгновение, и в его глазах мелькнула та уязвимость, которую она видела только раз — когда он думал, что она не слышит.

— Как на человека, который хочет стать лучше, — сказал он.

Она молчала, глядя на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Она хотела сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Она просто отвернулась к окну, наблюдая, как снег падает за стеклом.

Телеграмм по фф, здесь спойлеры, арты и много чего интересного: https://t.me/hrystalSer

ТикТок по фф: https://www.tiktok.com/@za_steklom_?_r=1&_t=ZS-98EEKUGfyoE