Глава 11. Сближение

Отношения между султаном и его молодым приближённым продолжали крепнуть на протяжении следующих месяцев, хотя ни один из них пока не решался облечь это крепнущее чувство в слова, которые нельзя было бы взять назад.

Ахмед теперь сопровождал Кайхана не только на вечерних досугах, но и во время официальных приёмов, стоя чуть позади трона среди других доверенных лиц, - формально всё ещё паж, но паж, чьё присутствие султан требовал так часто, что придворные давно перестали удивляться, застав их вдвоём в самое неурочное время.

- Что ты думаешь о после Венеции? - спрашивал Кайхан после очередной аудиенции, когда они оставались одни. - Мне показалось, он что-то недоговаривал насчёт условий торгового договора.

- Мне тоже так показалось, ваше величество, - отвечал Ахмед. - Особенно когда речь зашла о пошлинах на шёлк - он вдруг заговорил быстрее, будто хотел поскорее миновать эту тему.

Такие разговоры, начинавшиеся с государственных дел, нередко перетекали в беседы совсем иного рода - о прочитанных книгах, о философских спорах, которые оба любили вести допоздна, о воспоминаниях детства, которыми Ахмед делился всё охотнее, по мере того как боль от разлуки с домом понемногу, год за годом, притуплялась.

- Расскажи мне о море, - попросил как-то Кайхан, когда они сидели в саду тёплым летним вечером, слушая плеск фонтана. - Ты редко о нём говоришь, но я вижу - стоит упомянуть, и в твоих глазах что-то меняется.

Ахмед посмотрел на него удивлённо - не ожидал такой наблюдательности от человека, вечно погружённого в государственные заботы.

- Оно другое, чем здесь, у Босфора, - сказал он наконец, подбирая слова. - У нас, в Далмации, вода прозрачнее, а берег - из белого камня, который на солнце становится почти серебряным. Отец говорил, что море можно понять только если вырос рядом с ним - оно не терпит фальши, оно либо примет тебя, либо выбросит на камни, и никогда заранее не скажет, что выберет.

- Похоже на двор, - заметил Кайхан с невесёлой усмешкой.

- Похоже, - согласился Ахмед. - Только море честнее. Оно хотя бы не улыбается тебе в лицо, пока думает, как половчее утопить.

Кайхан рассмеялся - тем редким, искренним смехом, который Ахмед так дорожил слышать, - а потом, посерьёзнев, посмотрел на своего собеседника с выражением, которое тот не сразу сумел разгадать.

- Ты никогда не жалел? - спросил султан тихо. - О том, что тебя забрали. О том, что твоя жизнь могла быть совсем иной - рыбак, простая семья, море каждый день, а не эти стены?

Вопрос застал Ахмеда врасплох - никто прежде, за все эти годы, не задавал его так прямо, будто позволяя, наконец, ответить честно, а не так, как того требовал придворный этикет.

- Жалел, - признался он после долгого молчания. - Особенно первые годы. Мне снилась мать, снился запах рыбы, которую отец приносил с лова, снился крик чаек по утрам. Иногда я просыпался среди ночи и не сразу понимал, где я - там или здесь.

- А теперь?

Ахмед посмотрел на него - на лицо, ставшее за эти годы таким же знакомым, как некогда было знакомо лицо матери, - и почувствовал, как что-то внутри него сдвигается, освобождая место для правды, которую он не решался произнести вслух до этого самого момента.

- Теперь я не знаю, - сказал он тихо. - Иногда мне кажется, что дом - это не место. Это человек, рядом с которым ты перестаёшь бояться будущего.

Слова эти повисли в воздухе между ними, будто оба понимали: сказано было больше, чем следовало бы говорить слуге господину, и в то же время меньше, чем на самом деле чувствовал каждый из них.

Кайхан не ответил сразу - он молча смотрел на Ахмеда долгим, изучающим взглядом, каким прежде смотрел разве что на важные государственные бумаги, требующие немедленного решения.

- Мне нужно подумать над этими твоими словами, - сказал он наконец, поднимаясь с явной неохотой. - Уже поздно. Ступай отдыхать.

Ахмед поклонился, как того требовал этикет, и направился к выходу из сада, чувствуя спиной взгляд, который, как ему казалось, задержался на нём дольше обычного.

Той ночью, лёжа без сна в своей комнате, он впервые позволил себе задуматься над тем, что происходит между ним и человеком, чьё слово было законом для половины мира, - и понял с тревожной, почти пугающей ясностью, что чувство, зародившееся когда-то давно в дворцовом саду, давно переросло простую благодарность или преданность слуги.

Он не знал, что в это же самое время, в своих покоях, Кайхан задавал себе те же вопросы - и с не меньшим смятением осознавал, что ответы на них могут стоить им обоим гораздо дороже, чем любой государственный просчёт.