Глава 9. Взгляд издалека

Минул ещё год. Ахмеду исполнилось семнадцать, и то, что начиналось как редкие поручения и вечерние партии в шахматы, постепенно превратилось в нечто более постоянное - Кайхан всё чаще требовал присутствия Ахмеда рядом с собой, не только в часы досуга, но и в те моменты, когда сам ещё не до конца понимал, зачем ему это нужно.

- Останься, - бросал он иногда, когда очередной визирь заканчивал доклад и начинал откланиваться. - Хочу знать, что ты об этом думаешь.

Поначалу такие просьбы касались вещей незначительных - оценить, искренне ли прозвучали слова того или иного придворного, заметить, не солгал ли посланник, докладывая об исходе переговоров. Ахмед, наблюдательный от природы и обученный в Эндеруне искусству читать людей не хуже, чем читать книги, справлялся с этим на удивление хорошо.

- Он нервничал, когда говорил о цифрах пошлины, ваше величество, - заметил Ахмед как-то после ухода одного из сборщиков податей. - Взгляд бегал, а руки, наоборот, были слишком неподвижны - так держатся люди, которые заранее отрепетировали свою ложь и боятся сбиться.

Кайхан, поначалу выслушивавший подобные замечания скорее из любопытства, вскоре начал относиться к ним всерьёз - тем более что дважды подозрения Ахмеда подтвердились при более тщательной проверке, обнажив мелкие, но красноречивые злоупотребления среди чиновников казны.

- Как ты это делаешь? - спросил он однажды, когда они остались одни в саду, там же, где случилась их первая встреча несколько лет назад. - Откуда в тебе это умение видеть то, чего не видят люди, прослужившие при дворе десятилетиями?

Ахмед на мгновение задумался, прежде чем ответить.

- Может быть, потому что я слишком долго был тем, кого не замечают, - сказал он тихо. - Слуга, паж, ученик - таких людей не боятся, при них не следят за словами так тщательно, как перед равными или высшими. Я привык слушать и смотреть, оставаясь незамеченным. Только с недавних пор это умение стало кому-то нужно.

Кайхан посмотрел на него долгим взглядом - взглядом, в котором смешивались уважение и что-то ещё, чему он сам пока не подобрал названия.

- Мне жаль, что тебе пришлось стать незаметным, чтобы выжить, - сказал он наконец. - Но я рад, что теперь ты не должен оставаться таким рядом со мной.

Эти слова, произнесённые в вечерней тишине сада, отозвались в груди Ахмеда чем-то тёплым и одновременно тревожным - тревожным, потому что подобное внимание со стороны султана, каким бы искренним оно ни казалось, не могло остаться незамеченным при дворе, где каждый шаг правителя обсуждался и взвешивался десятками пристальных, часто недоброжелательных глаз.

И действительно - вскоре и другие начали замечать то особое место, которое молодой слуга-далматинец занял подле султана.

- Странно, что его величество так привечает этого мальчишку, - заметила одна из придворных дам в разговоре с другой, полагая, что их не услышат. - Ни рода, ни знатности - а сидит с султаном за шахматной доской чаще, чем иные визири удостаиваются личной аудиенции.

Слухи эти, разумеется, достигли и ушей Валиде Султан - хотя поначалу она отнеслась к ним с прежним равнодушием.

- Мальчишка забавляет его, - сказала она, выслушав доклад доверенной служанки. - Пусть забавляет, лишь бы это не мешало важным делам. Когда сын возмужает, у него появятся более достойные собеседники, чем безродный слуга.

Но что-то в её голосе, по позднейшим воспоминаниям той же служанки, всё же прозвучало не совсем убеждённо - будто где-то в глубине материнского чутья Валиде уже улавливала то, чего пока не могла или не хотела назвать по имени.

Сам же Ахмед, не подозревавший о придворных пересудах - или, вернее, старавшийся о них не думать, - всё чаще ловил себя на мысли, что ждёт вечеров, проведённых в обществе султана, с нетерпением, каким прежде не отличалось ни одно из его чувств за все годы дворцовой жизни. Это пугало его сильнее, чем любые слухи о неудовольствии Валиде, - потому что чувство это, зарождавшееся исподволь, было куда труднее контролировать, чем собственное умение читать чужие лица.

Он гнал от себя мысли о том, чем может обернуться подобная привязанность между рабом и повелителем половины мира, - но каждый вечер, входя в покои Кайхана, ловил себя на том же самом волнении, что и накануне, и на том же самом облегчении, стоило ему увидеть знакомую полуулыбку, с которой султан неизменно встречал его приход.