Глава 5. Эндерун

Годы в Эндеруне потекли для Ахмеда так, как течёт вода, находящая себе новое русло среди камней, - поначалу через силу, натыкаясь на преграды, а потом всё более уверенно, будто иного пути и не было никогда.

Школа занимала отдельное крыло дворца - просторные, гулкие залы для занятий, внутренние дворы для воинских упражнений, тесные спальные комнаты, где мальчики, отобранные со всех уголков империи, жили по несколько человек. Распорядок был строгим и почти не менялся изо дня в день: утренняя молитва, уроки арабского и персидского языков, каллиграфия, богословие, затем - воинские искусства: стрельба из лука, борьба, верховая езда, - и снова уроки, уже ближе к вечеру, до самой темноты.

Ахмед, к удивлению своих наставников, а порой и к собственному, довольно быстро освоился с языками. То немногое, чему научил его отец Йосип в далёкой деревенской церкви - несколько букв, умение отличить письмо от бессмысленного рисунка, - оказалось неожиданно прочным фундаментом. Арабские буквицы, поначалу казавшиеся ему причудливым узором, через несколько месяцев стали складываться в слова с той же лёгкостью, с какой в детстве он читал направление ветра по ряби на воде.

- У тебя хорошая память, - заметил как-то один из учителей каллиграфии, разглядывая ровные, уверенные линии на листе Ахмеда. - Редко у кого из новеньких выходит так чисто с первого года.

Ахмед не ответил ничего - здесь, среди десятков других мальчиков, каждый из которых так же остро нуждался в одобрении наставников, хвастовство своими успехами было не просто неуместным, но и опасным. Он давно заметил: тот, кто выделяется слишком явно, привлекает не только внимание учителей, но и зависть соучеников - а с завистью в тесных стенах школы приходилось иметь дело куда чаще, чем хотелось бы.

Так, в первую же зиму, старший по возрасту мальчик - крупный, светловолосый, откуда-то с венгерских земель, по имени Йожеф, - решил, видимо, что новичок, слишком быстро завоевавший расположение учителя письма, нуждается в уроке иного рода.

- Думаешь, раз буквы красиво выводишь, так уже и лучше нас всех? - процедил он, столкнувшись с Ахмедом в узком коридоре между занятиями, и толкнул его плечом достаточно сильно, чтобы тот врезался в стену.

Ахмед выпрямился, потирая ушибленное плечо, но не ответил ни словом, ни взглядом, в котором читался бы вызов, - только внимательно, спокойно посмотрел на обидчика, будто оценивая его так же, как оценивал когда-то Хюсрев-ага мальчиков на смотре.

- Нет, - сказал он наконец, ровным голосом. - Я думаю, что если ты продолжишь толкать людей в коридоре, рано или поздно тебя увидит надзиратель, и тогда буквы красиво выводить будешь уже ты - оправдательное письмо своему отцу, почему тебя отчислили из Эндеруна.

Йожеф, не ожидавший такого ответа от щуплого мальчишки на голову ниже себя, замер на мгновение, а потом, что удивило самого Ахмеда, вдруг рассмеялся - резко, отрывисто, но без прежней злости.

- А ты не так прост, светлоголовый, - бросил он, уходя. - Ладно, живи пока.

Стычек с тех пор было немного - не потому, что Ахмед вдруг стал всеобщим любимцем, а потому, что он быстро научился той науке, которую не преподавали ни на одном из официальных уроков: как быть заметным ровно настолько, чтобы заслужить уважение учителей, и достаточно незаметным, чтобы не привлекать лишней вражды соучеников. Это умение - тонкий баланс между явным и скрытым - впоследствии станет одним из главных его качеств как государственного мужа, но пока, в свои двенадцать-тринадцать лет, он просто учился выживать среди таких же, как он, чужих детей на чужой земле.

Учитель истории, пожилой, суховатый человек по имени Ильяс-эфенди, отмечал в Ахмеде нечто, чего не находил в большинстве других учеников, - не просто хорошую память, но способность видеть связи там, где другие видели лишь разрозненные факты.

- Скажите мне, - спросил он однажды на уроке, обращаясь ко всему классу, - почему великий Мехмед Завоеватель, обладая всей мощью своей армии, не пошёл на Родос сразу после взятия Константинополя, а выждал не один десяток лет?

Мальчики молчали, не решаясь высказать неверную догадку. Ахмед, поколебавшись мгновение, всё же поднял руку.

- Потому что сначала нужно было укрепить то, что уже взято, - сказал он. - Захватить город - это одно. Удержать его, наладить в нём порядок, обеспечить казну и войско - совсем другое. Наверное, султан понимал: слишком быстрое движение вперёд без прочного тыла может обернуться тем, что потеряешь и новое, и старое разом.

Ильяс-эфенди посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом.

- Именно так, - сказал он тихо, будто разговаривая не столько с учеником, сколько сам с собой. - Запомни это правило, мальчик. Оно пригодится тебе далеко за пределами этого класса.

Ахмед тогда не придал этим словам особого значения - мало ли учителя говорят красивых, но пустых фраз своим ученикам. Лишь много позже, оказавшись у самой вершины власти, он вспомнит этот разговор и поймёт, что Ильяс-эфенди, сам того не подозревая, дал ему один из важнейших уроков всей его будущей жизни.

Шли годы. Мальчик, которого когда-то звали Бранко, постепенно исчезал - не полностью, не окончательно, но всё глубже пряталась память о деревне, о запахе моря, о лицах родителей, которые с каждым годом становились в его памяти чуть более размытыми, чуть менее отчётливыми, как выцветающий на солнце рисунок. На смену этой памяти приходило нечто новое - уверенность в движениях, ясность речи на чужом некогда языке, ставшем теперь почти родным, и то особое, спокойное достоинство, которое отличало его среди прочих учеников школы.

Он не знал ещё, что именно эта его непохожесть на остальных однажды, в дворцовом саду, привлечёт внимание человека, чья судьба навсегда переплетётся с его собственной.