II

Постепенно радостные крики людей стихали, и их отголоски, будто оседая пылью, гасли в дальних узких переулках столицы. Армия закончила парадное шествие и вошла во дворец через главные ворота с изображением полуночного лотоса. Резные каменные лепестки отливали золотом и багрянцем - не просто краска, а тончайшие пластины металла, вплавленные в камень: казалось, цветок пульсирует, отзываясь на шаги войска.

На внутренней площади дворца их встречали не ликованием, а сдержанной, почти ледяной торжественностью. Здесь собрались самые важные персоны столицы: вельможи в парчовых мантиях, расшитых серебряными нитями в виде переплетённых стеблей; советники с печатями на шнурах - каждая печать несла оттиск лотоса, и тяжёлый воск ложился на пергамент, как печать судьбы; высшие офицеры гвардии, чьи нагрудные пластины были вычеканены в форме раскрывающихся лепестков. Они приветствовали воинов не криками, а церемониальными поклонами - каждый жест был выверен до миллиметра, каждое слово взвешено, будто лишнее дыхание могло нарушить хрупкий баланс власти.

Здесь шествие разделилось. Воины поспешили во внутренние казармы дворца - вскоре они будут смывать дорожную пыль, праздновать победу за столами, уставленными яствами, и отдыхать на мягких постелях. Рабов в цепях тоже распределили: самых крепких отправят на добычу золота и других руд в шахтах, оставшихся - на поля и в каменоломни.

Повозка с императорским символом осталась под усиленной охраной. Главнокомандующий Ирак повернул к мраморным воротам. Сразу после того, как они въехали, стражи‑евнухи в чёрных одеждах, безмолвные и точные, как механизмы, открыли перед ними массивные двери мраморного павильона с выгравированным лотосом. Камень казался почти живым: тонкие прожилки серебра в мраморе повторяли узор вен, и при определённом угле света казалось, что цветок дышит.

Повозку завезли внутрь павильона, отделанного белоснежными колоннами и инкрустированными панелями из серебра. Всё здесь говорило о том, что за этим павильоном находится то, что принадлежит только императору.

Воздух внутри был пропитан тонким ароматом редких благовоний - не жжёных, как в покоях умирающего правителя, а лёгких, словно дыхание луны. Пол был выложен чёрно‑белым мрамором в виде расходящихся лепестков лотоса, а вдоль стен стояли высокие канделябры с серебряными змеями, обвивающими свечи. Их глаза‑рубины тускло мерцали в полумраке, будто наблюдая за каждым, кто осмелится переступить порог.

Стоило только сопровождающим мужчинам выйти из павильона, как охрана опустила ткань - и вновь с изображением лотоса, но теперь узор был вышит не серебром, а чёрными шёлковыми нитями, словно цветок увядал на глазах, - полностью скрывая повозку от чужих взглядов. Стражники плотно закрыли дверь и замерли по углам, неподвижные, как статуи, и в этой неподвижности чувствовалась не пустота, а готовность - мгновенная, смертельная.

Молодой воин, выходя за мраморные ворота, чуть повернул голову, пытаясь увидеть хоть что‑нибудь за завесой ткани. Он задержал взгляд на павильоне дольше, чем следовало, и тут же получил тычок в бок от главнокомандующего.

- Нечего тебе туда смотреть, - резко бросил Ирак.

- Но вам ведь тоже интересно, что там, - обиженно ответил парень, потирая бок.

Ирак остановился, посмотрел на юношу тяжёлым взглядом и произнёс тихо, но отчётливо:

- Для таких любопытных, как ты, на дверях, тканях и повозке изображён лотос. Дальше мраморного павильона - личный гарем самого императора. Если кто‑то осмелится сунуть туда свой любопытный нос, он останется без головы. Безопасность гарема равна безопасности рода Лотосов, а значит, и всей империи.

Он выдержал паузу, и, убедившись, что нравоучение достигло цели, неожиданно весело добавил:

- Ну или можешь стать евнухом и попасть в гарем.

Поймав возмущённый взгляд парня, Ирак громко рассмеялся и толкнул его в сторону казарм:

- Иди, отдыхай. Ты заслужил.

Молодой воин бросил последний взгляд на павильон, вздохнул и направился прочь. Внутрь гарема путь был открыт только кастратам. Но не каждого туда брали. Пусть он и был простым смертным, но он никогда не понимал, почему среди благородных семей вампиров считается великой честью служить в гареме. Все старшие сыновья из великих домов проходили очень трудное и сложное обучение: постигали гаремные тайны и знания, учились читать малейшие изменения в интонации, различать оттенки ароматов, тратили около семидесяти лет на служение в обычных гаремах высокопоставленных и богатых вампиров - и всё ради высокой должности в главном гареме. Именно так он думал.

Невольно проведя рукой, словно ощутив холод лезвия, солдат вздрогнул. Мысль о такой участи заставила его содрогнуться. Лучше уж десять раз сходить в бой, чем провести жизнь в золочёной клетке, охраняя то, что никогда не станет твоим. Юноша ускорил шаг, стараясь отогнать мрачные мысли, и вскоре шум казарм поглотил его, вернувшись в мир простых солдатских радостей - еды, отдыха и дружеских шуток.

*************************

Постепенно становилось тише. Марко убрал руки от лица. Другие дети в повозке, не уступающие ему по красоте, - серебристоволосые красавцы, сжавшиеся от приветственных криков людей внутри повозки, тоже постепенно успокаивались. Сидящий мальчик рядом с Марко открыл рот, чтобы что‑то сказать, но их охранник в чёрных одеждах безжалостно закрыл его рот рукой.

- Молчать, - резко бросил стражник.

Вскоре повозка остановилась. Стражи безмолвно укутали каждого в куски ткани, лишая их возможности видеть и вместе с тем скрывая их тела. Марко был полностью дезориентирован. Трудно было понять, куда его несут: шаги стражников то ускорялись, то замедлялись, повороты следовали один за другим, а звуки вокруг постепенно менялись - гул толпы сменился эхом каменных коридоров, затем послышался тихий шелест занавесей и отдалённый звон металла.

Марко пытался считать шаги, уловить хоть какие‑то ориентиры, но всё смешалось. Его несли, крепко держа под руки, - он не мог ни вырваться, ни оглянуться. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышат все вокруг. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони - боль помогала не поддаться панике.

Только после того, как все пленники оказались в одной комнате, с них сняли ткань, позволяя осмотреться.

Комната была просторной, но без окон наружу. Она освещалась через маленькие окошки под потолком. В них падал свет от солнца и проникал свежий воздух, но у пленников не было возможности сбежать через них или даже дотянуться, чтобы увидеть место, в которое они попали - слишком высоко и узко. Стены были отделаны светлым камнем с тонкими серебряными прожилками, словно вены древнего существа. Пол устлан узорами лотосов - каждый цветок, казалось, был выткан в полу шёлком и серебром, но при ближайшем рассмотрении это оказался не текстиль, а инкрустация: перламутр и тонкие пластины серебра, вплавленные в мрамор. Вдоль стен пол поднимался на пять сантиметров, образуя невысокую платформу; сверху на ней лежали тонкие матрасы, набитые соломой. Они были заправлены тонкими покрывалами, а подушками служили мешки, внутри которых хранилась одежда пленников. Между ними было три двери - все тяжёлые, с металлическими ручками, но без видимых замков снаружи. В центре комнаты стоял большой бронзовый сосуд с водой, рядом с которым было множество маленьких чашек для питья, а от воды шёл лёгкий аромат лаванды.

Воздух здесь был другим - не пыльным и душным, как в повозке, а свежим, пропитанным тонкими благовониями. Марко глубоко вдохнул, пытаясь осознать, где он оказался. Он огляделся: дети, которых привезли вместе с ним, стояли, сбившись в кучку, испуганно переглядывались, кто‑то тихо всхлипывал. Марко сжал кулаки - он не заплачет. Не сейчас. Не при них.

На прибывших уже смотрели другие жители этого гарема - здесь были собраны дети от шести до двенадцати лет, с разных уголков земли. Их было примерно пятьдесят - все в одном помещении. Они сидели на своих постелях, готовясь ко сну, и их движения были плавными и выверенными, голоса - тихими и спокойными.

Марко никогда ещё не видел столько разных омег. У одних волосы были цвета расплавленного солнца, у других - коричневые, у третьих - почти прозрачные, будто сотканные из тумана. Встречались и красные, и голубые, и зелёные - и никто не чувствовал себя здесь неуютно из‑за этого различия. Им было не до этого.

Но, несмотря на столь большое разнообразие, кожа у всех была светлой - только с разными подтонами: у кого‑то с лёгким персиковым, у кого‑то - с холодным голубоватым отливом, у кого‑то - с едва заметными веснушками. Глаза - от тёмно‑фиолетовых до почти прозрачно‑серых, и в каждом взгляде читалось что‑то своё: у одних - интерес, у других - равнодушие, у третьих - уже привычная пустота и усталость.

У дальней стены, рядом со входом, стояли двое мужчин в длинных чёрных одеждах. Видимо, именно через эту дверь они все попали сюда. Стражники были вооружены длинными кнутами. Их лица были бесстрастны, а движения - плавны и точны, будто они не люди, а механизмы. «Отсюда невозможно сбежать», - эта мысль всплыла первой в сознании Марко.

Новоприбывших пленников отвели в одну из дверей. За ней находилась купальня, напоминающая хамам: сводчатый потолок терялся в полумраке, а тёплый пар клубился, обволакивая всё вокруг. Вдоль стен тянулись каменные скамьи, отполированные до зеркального блеска; на них лежали тонкие полотенца, скрученные в аккуратные рулоны. Тёплая вода текла вдоль стены в специальном каменном отсеке, журча, как далёкий ручей, - и этот звук, такой мирный и обычный, казался здесь почти издевательским. Вдоль бортика стояли медные чашки, рядом лежали мыло с запахом мяты, грубые щётки для мытья и гребни для расчёсывания волос - всё было разложено с той же безжалостной аккуратностью, что и в остальном дворце. Каждому из них дозволили взять гребень, пояснив, что они должны следить за своей гигиеной и ежедневно расчёсываться.

У Марко и других мальчиков отобрали старую одежду и унесли прочь. Их волосы и тела намывали силой, если они недостаточно хорошо мылись сами, - евнухи следили за каждым движением, подгоняя тычками и резкими окриками. Дети пытались не смотреть друг на друга, но стыд уже притупился за три месяца в повозке. Эта процедура уже не казалась такой унизительной - скорее ещё одним напоминанием о потере свободы.

Затем всем им очень коротко отрезали волосы - в качестве профилактики. Никому не нужны были вши в гареме. Ножницы щёлкали быстро и безжалостно; пряди падали на мокрый пол, смешиваясь с каплями воды и образуя на мраморе тёмные островки. Марко почувствовал, как стало легче голове, но в груди защемило: короткие волосы делали его ещё меньше, ещё беспомощнее.

После тщательного мытья и остригания волос всем выдали чистые тонкие голубые туники - мягкие, но такие невесомые, что казалось, будто на тебе ничего нет. А затем один из евнухов, со шрамом на руке, принёс большую книгу и браслеты с гравировками. Напротив каждого номера браслета он записывал имена и кратко описывал внешность, отмечая особые черты. Когда очередь дошла до Марко, он послушно назвал своё имя и протянул руку. Теперь на его левом запястье, под рукавом туники, находился браслет, который евнух очень легко защёлкнул. Но когда Марко попытался снять его, у него ничего не получилось. Серебряный браслет с гравировкой «Пассирия‑1713.3/3.17» сидел как влитой.

Затем каждому выделили своё место на платформе. Марко уснул сразу, как только голова коснулась подушки. Во сне он видел серебряный лес Пасирии, слышал голос папы‑омеги и чувствовал тепло его рук. Но когда он резко проснулся среди ночи, вокруг была лишь тишина гарема, а за маленькими окошками под потолком чернело небо чужой ему империи.

И над всем этим, в каждом узоре, в каждой тени, в каждом отблеске серебра на мраморе снова и снова повторялся лотос - не просто символ, а напоминание: здесь нет ничего личного, нет ничего своего, и даже воздух, которым они дышат, принадлежит не им.

Это изображение сгенерированно с помощью ии, для погружения в историю.

Слов всего: 1744