4 часть
Ло'ак оторвался от крепких объятий матери, видя ее заплаканное лицо, ему с каждой секундой становилось всё хуже и хуже. Хотелось спрятаться подальше от всех, в темное место, где никто не будет его видеть, жалеть и смотреть отчаянными глазами. Изгой. Он — изгой. Если быть точнее, ему так казалось. Он начал ковырять множество моментов с родителями, он цеплялся за каждую мелочь, на которую обычный На'ви не обратит внимания, да и, по правде говоря, там действительно не было ничего такого, чтобы навыдумывать различной чуши, но тревожность и навязчивые мысли так не думают. Ло'ак понял (а точнее придумал), что к нему плохо относились родители за его руки с пятью пальцами, за его брови, которых не встретишь у обычных На'ви, за его более человеческие черты лица, и ему было абсолютно плевать на то, что отец имеет при себе тот же самый «арсенал», парниша думал, что тот испытывает к нему неприязнь не меньше.
Ему стало тошно. Тошно не только от своей личности, но и от своей оболочки. Ненависть. Ненависть к самому себе выжигала дыру в душе, что и без этого держалась на одной тонкой ниточке. Он не только хуевый На'ви, но и «урод». Данные рассуждения, безусловно, распространялись только на него. Он не винил отца за то, что тот раньше был человеком, он не презирал Кири, которая тоже напоминает больше небесных, нежели На'ви. Он винил себя, винил в том, что взял «плохие» гены. Теперь вся его жизнь, все его тело и душа пропитана виной.
В глазах начали наворачиваться слезы. В голове не было мыслей: «Почему я?», были лишь: «Почему я ТАКОЙ?», «Зачем Эйва позволила родиться такому, как я?». Суждения о самом себе никогда не давали покоя, словно бесконечно всплывающие уведомления от приложения, оповещения от которого выключить категорически нельзя, просто невозможно. Он сидел пару минут напротив матери, которая охотно ждала из его уст хоть единое слово, звук или хотя бы вздох. Он медленно поднялся, Нейтири сопровождала взглядом каждое его действие.
«Ты куда?» — тихо пробормотала Нейтири, боясь спугнуть сына.
Ло'ак на секунду остановился, немного подумал и выдал:
«Никуда» — так сухо прозвучали его слова, словно сток забытого сена для уже давно умершей лошади.
Новый камень свалился на душу матери. Она боялась. Боялась не сына, а его действий, последствий для него самого. Камней было уже десятки тысяч, они топили ее на моральное дно, бездну, после которой, кажется, ничего не будет. Пустота, которая гораздо хуже любых страданий, мертвая пустота, могильная, холодная. По ее телу быстро пробежала целая рота мурашек, страх окатил как никогда.
«Он снова пойдет пытаться?» — первое, что ей пришло в голову.
Нейтири не стала долго ждать. Она вскочила со своего места, хватая сына за руку, тот дернулся и чуть не свалился на пол. Джейк молча наблюдал за этой картиной. Он не понимал, что именно ему нужно делать.
«Ай, мам...» — тихо прозвучали слова Ло'ака в гробовой тишине.
«Ты никуда не пойдешь!» — грозно прокричала Нейтири. Ее лицо исказилось в гримасе злости и кромешного ужаса.
«Почему?» — мальчишка хотел лишь пойти к Паякану, выговориться, выплакаться, а его остановили. Он понял, что сломал ВСЕ доверие, что было. Теперь его будут контролировать, и его план по повторной попытке, скорее всего, провалится. «Мам... Я хотел пойти к Паякану...»
«Не ври мне!» — все также кричала Нейтири. «Ты вчера сказал почти то же самое, а в итоге пошел стрелять себе в голову!» — после этих слов повисла мертвая тишина. Ло'ак грозно посмотрел на отца, он до конца надеялся, что Нейтири плакала по другому поводу, но нет, его опасения подтвердились. Джейк растерянно глядел в глаза сына, поджав губы, именно в этот момент он понял, что молчание было дороже, чем раскрытие всей правды Нейтири.
Ло'ак не отводил взгляд от отца, в его глазах был огонь, такой же яркий, как его зеницы, но в последние дни они скорее были как потухший пожар, нежели неоновые языки пламени. Во взгляде читалась ненависть, в зрачках была видна та самая тонкая нить доверия, но уже разрезанная острыми ножницами горькой правды Джейка, который осмелился рассказать все и без этого груза горюющей жене.
«Мам... Я правда к Паякану, клянусь...» — он наконец отвел взгляд от Джейка, смотря теперь в глаза матери.
«Точно..?» — ее лицо мгновенно поменялось, небольшая надежда вспыхнула в ее глазах. «Клянусь» — никогда не было пустым словом от сына, оно звучало крайне редко, но именно оно давало ей повод поверить Ло'аку.
«Да, мам, точно...» — уверенно произнес парень. Он правда хотел поговорить с Паяканом, он бы не стал уходить, не поговорив перед этим с его самым верным другом.
«Ладно, иди...» — выдохнула Нейтири, отведя взгляд от сына, ей казалось, что она уже выжгла дыру в мальчишке своим взором.
Ло'ак направился к Паякану, выходя из маруи Джейк уже был готов остановить его, но его что-то остановило. Он лишь подошел ближе ко входу в ту секунду, когда Ло'ак уже собирался уйти, парень остановился, развернулся к отцу, грозно посмотрел и, увидев одобрительных кивок Джейка, продолжил свой путь.
Через небольшое количество времени Ло'ак уже был с Паяканом. Он не знал, с чего начать, ведь друг был в неведении практически обо всем, что его тревожит, и вывалить это всё за раз было не очень, думал парень. Мысли грызли, как стая одичавших собак, говорили, что если он всё расскажет, то будет плохо не только ему, но и Паякану, что он обязательно от него отвернется, ему будет тошно, как и Ло'аку от самого себя. Это не было недоверием, это была громадная неуверенность мальчишки. Парню было очень сложно, глаза бегали, ища непонятно что, руки дрожали, сердце колотилось в предвкушении, что рассуждения окажутся правдой. Но он все же начал говорить, с горем пополам собравшись с мыслями:
«Паякан... Слушай, помнишь, как ты рассказал мне то, что тебя беспокоило?» — Ло'ак, сгорбившись, говорил, медленно показывая жесты руками, чтобы друг лучше его понял.
«Помню» — спокойно и медленно ответил Паякан.
«Так вот, ты готов выслушать меня?» — синекожий повернул голову в сторону Паякана и смотрел прямо ему в глаза. Он уже был готов, что прозвучит «нет». В момент ожидания сердце было готово выпрыгнуть из груди и сделать тройное сальто назад.
«Да, конечно, что же у тебя случилось?» — кит готовился внимательно выслушать Ло'ака, он притих, ожидая информации. Парниша немного растерялся, он правда думал, что «нет» будет более вероятным ответом, уже ища другие темы для разговора. Спустя небольшой отрывок времени он все же наперекосяк сформулировал мысль:
«Нетейам умер, я тебе рассказывал. И знаешь, мне так сложно... Он погиб из-за меня. Именно я, придурок, повел его за Пауком. Я хотел его спасти, Паука-то я спас, а вот Нетейам... Я поплатился смертью Нетейама жизнью Паука... Они... оба мне братья, умер бы Паук, я бы винил себя также...» — медленно и задумчиво говорил Ло'ак, попутно переводя все сказанное руками. В глаза вновь поступили слезы, каждое воспоминание о Нетейаме, не торопясь, отрывало от него последние живые частички.
Паякан увидел, что тот вот-вот заплачет, и решил максимально, изо всех сил поддержать друга. Ло'ак — единственный, кто его понимает, ведь он чувствует всё то же самое, что и он.
«Мне жаль. Ты ни в коем случае не виноват, значит, так было нужно. Зато ты спас Паука» — кит пытался поддержать, но чувствовал, что его не отпускает, и, скорее всего, не отпустит. Паякан не умел подбадривать, ведь Ло'ак — первый, кто заговорил с ним спустя долгое количество времени. Он просто не умел подбирать нужные слова, но очень старался.
«Да головой-то я это прекрасно понимаю...» — лицо Ло'ака исказилось в гримасе боли, он пытался не плакать, одной рукой показывая жесты, а другой подтирая подступившие в глаза слёзы. «И знаешь... Может, меня бы более-менее отпустило, если бы не мой отец...» — он перевел взгляд на кита, снова ожидая, что тот не захочет его слушать. Но он не понимал, Паякан — изгой, и каждое слово, исходящее из уст другого существа, сказанное ему, было дороже золота, дороже того самого аноптаниума — самого ценного и дорогого вещества на Пандоре.
Паякан продолжал внимательно слушать, выжидая заключительной фразы, он уже готовился оказать какую-никакую поддержку.
«Он... Он, как я понял, со злости сказал, что это я виноват в его смерти... И...» — после этого «и» его прорвало окончательно: слезы лились градом, он думал, что они отбивают плавник Паякану, пока он сидит на нем. Он вытирал их, но новые подступали моментально. Из его уст были слышны лишь отчаянные всхлипы, дыхание было спертым, словно он выдыхает сталь вперемешку со спиртом, руки затряслись еще сильнее, чем обычно.
Его ноги до этого были погружены в толщу воды, но в моменте он полностью сел на плавник Паякану, облокотившись на него самого. Прижав ноги к груди, он продолжал плакать, страясь делать это тихо, дабы не ставить товарища в неловкое положение. Ком в горле не позволял рассказывать дальше, с каждой попыткой сказать хоть единое слово его прорывало еще сильнее, словно деревянная плотина, у которой все больше и больше обламывается опора при попытке починить. Дыхание стало рваным, будто кто-то брал его легкие и делал дыры острой иглой, не позволяющие наполнить их кислородом до конца.
Паякан попытался его утешить:
«Ло'ак, все будет хорошо, можешь поплакать, я рядом, тебе станет легче, расскажи все, что у тебя на душе»
Парень глубоко и прерывисто вздохнул, его голос дрожал, словно создавая ритм для песни. Однако он продолжил говорить:
«Ты не будешь меня осуждать..? Только тебе я готов это доверить...» — спросил Ло'ак, после этого вопроса море будто немного утихло, волны перестали быть такими большими, выглянули лучи света. Словно сама Эйва ожидала, когда парниша расскажет это, отпустив небольшую часть груза с души.
«Нет, не буду, что бы там ни было» — ответил Паякан.
«Ладно, тогда начну...» — парень глубоко вздохнул, отведя взгляд от друга. Ему было сложно говорить, если Эйва молила его о том, чтобы он рассказал, то что-то другое, то, что внутри, его стопорило. Пауза была достаточно долгая, около минуты, Ло'ак наконец собрался с мыслями и поговорил всё на одном дыхании:
«Я не смог справиться с грузом навалившейся на меня вины, и после слов отца я окончательно убедился, что виноват здесь я. Я взял автомат, уже не помню, откуда его достал, и...» — снова пауза, он не хотел говорить. Очень не хотел. Но понимал: если начал — продолжай.
«Я пошёл на какой-то рифовый островок, в надежде, что меня никто не заметит, и... Ну... Приставил его к подбородку... Я уже вот-вот готов был стрельнуть, но меня каким-то образом нашла Кири и отец... Это... это просто пиздец. Мало того, что у меня нихуя не получилось, так еще и меня засек отец, это просто клеймо до конца жизни. Так он еще и матери все рассказал, я ведь его просил не рассказывать, а он... Теперь вся семья будет думать, что я больной...» — наконец закончил Ло'ак, нервно усмехаясь чуть ли не после каждого предложения. В ушах звенело, словно он пришел с рок-концерта, сердце отбивало по всему телу, эта ситуация явно стала его триггером, при каждой мысли о том, что он не успел, что об этом знают родители, и это, возможно, дойдет до других семей, бросало его в дрожь, он был готов собственноручно расковырять свою голову, вытащить эти мысли и кинуть их в океан, в надежде, что те растворятся в толще безжалостной соли.
«Ох... Друг, я даже не знаю, что сказать...» — Паякану было явно жаль товарища, несмотря на то, что тот изгой, его выгнали, и от него отвернулись все, мысли о том, что он хочет умереть, не приходили никогда.
«Все хорошо, если тебе нужно будет выговориться, плыви ко мне, я всегда буду рядом, поддержу в трудную минуту, я очень тебя ценю, ты первый, кто не отвернулся от меня, узнав мою историю... Значит, я тоже не отвернусь от тебя, никогда. Без тебя я не смогу, не уходи, Ло'ак» — последние слова прозвучали эгоистично, но, Паякан не умел поддерживать, однако пытался, очень пытался. Он видел, насколько другу сложно, но это была лишь верхушка айсберга.
После этого разговора мир немного утих, не потому что отпустило, а потому, что боль теперь не только его, она разделена на двоих. Ло'аку после этого, естественно, станет стыдно, он будет думать, зачем же он рассказал, но сейчас... Сейчас ему явно легче, и это гораздо дороже.