Глава 4.Старый адрес

Ангелина не хотела думать об Адаме Романо.
Она твердила себе это всё утро, пока чистила зубы, пока завтракала, пока шла в школу. Она не хотела думать о нём. Не хотела вспоминать вчерашнюю сцену с цветами. Не хотела прокручивать в голове его лицо, когда она сказала «это подлость». Не хотела замечать, что сегодня он сидел за партой молча, не поднимая головы, и даже не попытался занять её стул.

Она не хотела — но думала. Постоянно.

На уроках она ловила себя на том, что смотрит в его сторону. Не на него — нет, она не дала бы себе такой слабины. Но в его сторону. На край его тетради, где он рисовал свои бесконечные линии. На его руку, лежащую на парте. На его плечо, обтянутое чёрной тканью футболки.

Он молчал весь день. Не язвил, не ухмылялся, не шептал ей на ухо свои провокации. И от этого молчания было почти физически больно. Как будто между ними натянули струну, которая больше не звенит.

— Ты опять на него смотришь, — заметила Ариана на большой перемене.

— Я смотрю в окно.

— Окно прямо за ним.

— Значит, я смотрю не в окно.

Ариана улыбнулась, но ничего не сказала. Она умела чувствовать, когда подруге нужно помолчать.

После уроков Ангелина задержалась в классе — переписывала домашнее задание, которое забыла записать на прошлой неделе. Ариана убежала на дополнительный английский, и Ангелина осталась одна. В пустом классе было тихо, только часы тикали над доской да дождь шуршал за окном.

Она закончила, собрала вещи и вышла в коридор. Школа после уроков всегда казалась ей немного таинственной — длинные гулкие пролёты, запах мела и влажных тряпок, приглушённый свет ламп. Она шла к выходу, когда услышала странный звук.

Глухие ритмичные удары. Из крыла спортзалов.

Ангелина замедлила шаг. Она знала, кто там. Знала наверняка. И понимала, что должна пройти мимо.

Но что-то заставило её остановиться.

Дверь в зал для единоборств была приоткрыта. Ангелина подошла ближе — медленно, на цыпочках, ругая себя за любопытство. Заглянула в щель.

Адам был на ринге.

Без футболки, в одних спортивных штанах, босой. Он двигался быстро, резко, с какой-то отчаянной сосредоточенностью — бил по груше, уклонялся от воображаемого противника, наносил удары один за другим. Его спина блестела от пота. Дыхание было хриплым, рваным, но он не останавливался.

Ангелина смотрела, и внутри у неё что-то сжималось. Он был... другим. Не тем наглым парнем, который занял её стул и комментировал её волосы. Не тем самодовольным Романо, который швырялся оранжевыми розами. Здесь, на ринге, он был настоящим. Уставшим, злым, одиноким.

Она отступила от двери — тихо, стараясь не выдать себя. Ей не нужно было это видеть. Ей вообще не нужно было думать о нём. Но мысли уже застряли в голове, как заноза, которую невозможно вытащить.

Она быстро пошла к выходу, чувствуя, как колотится сердце.

------

Адам не заметил её.

Он вообще ничего не замечал. Он молотил грушу с такой яростью, что костяшки горели, а перед глазами плыли круги. Ему нужно было выплеснуть всё, что накопилось за день: молчание Вейн, её взгляд, который больше не встречался с его, тишину между ними, которая была громче крика.

Он облажался. С цветами — облажался. С ней — облажался. Он повёл себя как последний придурок, и теперь она смотрела сквозь него, как сквозь грязное стекло.

Но ещё больше его мучило другое.

Конверт. Белый, без подписи, с адресом старого дома.

Он нашёл его вчера, после тренировки. Сначала подумал — шутка. Чья-то глупая шутка. Но почерк... этот почерк он узнал бы из тысячи. Угловатые буквы, сильный нажим, слегка дрожащая линия — так писал только один человек.

Себастьяно.

Пять лет. Пять чёртовых лет тишины. И теперь этот адрес — старый дом на окраине Милана, где они жили до того, как отец купил особняк. Дом, из которого Себастьяно ушёл, не попрощавшись.

Адам остановился, тяжело дыша. Груша всё ещё покачивалась перед ним, но он больше не бил. Он смотрел в пустоту.

Нужно было решаться. Либо он поедет туда сейчас, либо никогда. Либо узнает правду, либо продолжит жить с этой пустотой.
Он вытер пот полотенцем, накинул толстовку и вышел из зала. Не переодеваясь, не задерживаясь. Только схватил сумку и ключи от машины.

---

«Мазерати» мягко катил по вечерним улицам. Дождь перестал, но асфальт ещё блестел, отражая огни витрин и фар. Милан был красивым в это время суток — задумчивым, притихшим, с запахом жасмина из чьих-то садов и далёким звоном трамвая. Но Адам не замечал этой красоты. Он смотрел на дорогу и думал только об одном.

Что он скажет брату? Если это действительно Себастьяно. Если он жив. Если он ждёт его там, в старом доме, который они оба когда-то называли домом.

Злость? Обида? Радость?

Пять лет назад Себастьяно просто исчез. Собрал вещи, оставил записку — короткую, сухую, без объяснений: «Я больше не могу. Не ищите меня». Мать плакала неделю. Отец рвал и метал, а потом запретил произносить его имя. Как будто старшего сына никогда не существовало. Адаму было двенадцать. Он не понимал, куда делся брат. Он просто знал, что остался один.
Теперь ему семнадцать. И он едет через весь город, чтобы, возможно, снова его увидеть.
Адрес был на окраине, в старом районе, где узкие улочки вились между облупившимися домами, а на балконах висело бельё. Здесь ничего не изменилось за пять лет. Те же вывески, тот же запах жасмина, та же выбоина на углу, о которую они с Себастьяно вечно спотыкались, когда гоняли мяч.

Адам остановил машину у нужного дома.

Жёлтая штукатурка, зелёные ставни, старая калитка, которая всегда скрипела. В окнах первого этажа горел свет. Кто-то был внутри.

Сердце колотилось так, что было слышно в ушах. Адам сидел в машине, сжимая руль, и не мог заставить себя выйти. Пять лет. Пять лет — и он здесь.

Зачем Себастьяно позвал его? Что он хочет сказать? Почему сейчас?

Ответов не было. Была только калитка, которая скрипела точно так же, как в детстве, и свет в окне.

Адам глубоко вздохнул и открыл дверцу машины.

---

Ангелина сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на дождь.

Она думала о нём. Снова. Как бы она ни старалась, Адам Романо проникал в её мысли, как вода в трещину. Его лицо на ринге. Его уставшие глаза. Его молчание сегодня. Что-то с ним происходило. Что-то, чего она не знала.

И почему-то ей хотелось узнать.

— Это ничего не значит, — прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Это просто любопытство.

Но это было не просто любопытство. Она чувствовала.
И это было хуже всего.