Глава 4.

Ванесса

Спустя неделю после того, как меня избили, я наконец пришла к важному решению: больше не прятаться в тени, не пытаться стать невидимой. Я твёрдо сказала себе, что не должна скрываться от мира и других людей. Мне хотелось быть такой же, как все девушки в кампусе — носить изящную одежду, делать аккуратный макияж, укладывать волосы, наслаждаться этими простыми, но такими значимыми женскими радостями. Я безумно устала жить в постоянном страхе, в полумраке собственной замкнутости.
Раньше я искренне мечтала лишь об одном — чтобы меня никто не замечал, чтобы я могла тихо существовать, не привлекая ничьего внимания. Но после того страшного случая всё переменилось. В какой‑то момент я отчётливо поняла: больше никогда не позволю никому обращаться со мной подобным образом. Во мне пробудилось желание заводить подруг, возможно, даже начать ходить на свидания и открывать для себя новые стороны жизни. Три долгих года я старалась быть незаметной, пряталась за чужими спинами, избегала взглядов — но теперь ясно видела, что всё это было тщетно. И вот сейчас, собрав всю свою волю в кулак, я решила стать лучшей версией себя — сильной, яркой, настоящей.
Когда меня выписали из больницы, директор университета настойчиво предлагал провести расследование и выяснить, кто на меня напал. Он искренне хотел восстановить справедливость, но я, хоть и ценила его старания, была уверена: если я позволю этому делу разгореться, мне станет только хуже. Внутренние раны ещё слишком сильно болели, и я начала мягко, но твёрдо отговаривать его, убеждая, что сейчас мне важнее просто двигаться дальше.
При этом в глубине души мне очень хотелось узнать, кто доставил меня в больницу. Мысль о том, чтобы найти этого человека и от всего сердца поблагодарить за то, что он спас мне жизнь, не давала покоя — она согревала в самые тяжёлые минуты. Дни в больничной палате тянулись мучительно долго, каждый час казался вечностью, наполненной тишиной и тревожными мыслями. Но всё же настал тот день, когда меня наконец выписали. Врачи с облегчением сказали, что мне невероятно повезло: обошлось без переломов, серьёзных повреждений, и теперь я могла спокойно продолжать жить дальше, постепенно возвращаясь к нормальной жизни.
В первый же день после выписки я взяла себя в руки, расправила плечи и отправилась по магазинам — за новой одеждой, косметикой, всем тем, что когда‑то приносило радость. Я всегда искренне любила эти «женские» мелочи: нежные ткани, оттенки помад, ароматы духов — но из‑за обстоятельств, в которых оказалась, долгие месяцы боялась выделяться, старалась слиться с фоном, стать частью безликой толпы. Теперь же этот страх начал отступать, уступая место робкому, но такому важному чувству свободы.
К тому же мне посчастливилось вспомнить о своём старом увлечении: в средней школе я серьёзно занималась танцами и научилась чувствовать своё тело, управлять каждым движением. Именно это умение неожиданно стало моим спасением и опорой. Я решилась и устроилась на подработку в ночной клуб неподалёку от кампуса — танцовщицей. И в тот момент мне было всё равно, узнает ли меня кто‑нибудь, что подумают окружающие. Люди уже успели составить о себе мнение обо мне, порой далёкое от правды, и теперь я твёрдо решила: больше не буду бояться ни чужих взглядов, ни пересудов.
И вот сегодня — мой первый выход на сцену спустя долгое время. Волнение смешивалось с предвкушением, а внутри будто разгорался маленький, но упрямый огонёк решимости.
— Эй, Ван, ты готова? — спросила Блэр, девушка, с которой я познакомилась в первые дни работы. Мы как‑то быстро нашли общий язык, и теперь она казалась мне почти подругой. Блэр была невероятно яркой: пышные формы, огненно‑рыжие волосы, которые под светом софитов буквально пылали, словно языки пламени. Рядом с ней даже воздух будто становился теплее.
Я ещё не до конца раскрылась перед ней, не рассказала всей правды о себе, но уже чувствовала, что могу доверять ей хотя бы немного.
— Готова, — возбуждённо ответила я, в последний раз окидывая себя взглядом в зеркале. На мне было розовое короткое платье, плотно облегающее каждый изгиб тела, туфли на высоком каблуке в тон и изящная маска, скрывавшая половину лица — в ней было что‑то загадочное, почти театральное. Волосы я оставила распущенными: они волнами спадали по спине, придавая образу лёгкую небрежность. Глаза были подчёркнуты чёрным карандашом, а губы покрыты ярким блеском, который переливался при каждом движении.
— Ванесса, я верю в тебя, ты точно справишься, — прошептала Блэр и крепко обняла меня. От её искренней поддержки на душе стало чуточку спокойнее, будто кто‑то накинул на плечи тёплое одеяло в холодный вечер.
Перед самым моим выходом из‑за кулис раздался громкий голос ведущего:
— А теперь встречайте маленькую розовую пантеру, которая сегодня впервые с нами!
Я услышала восторженный рёв толпы и поняла: момент настал. Собрав всю смелость, я вышла из‑за кулис, плавно покачивая бёдрами. Подойдя к пилону, я на мгновение замерла, прислушиваясь к ритму музыки, а затем начала танцевать. Одной рукой я обвила шест, начала вращать бёдрами, затем подняла ногу вверх, чуть задержалась в этой позе — и закружилась, позволяя движению вести себя.
Медленно провела рукой по телу, слегка задевая край платья, и, не прерывая танца, начала понемногу оттягивать ткань сбоку — всё так же двигаясь в такт музыке. Толпа мгновенно отреагировала: кто‑то восторженно кричал, кто‑то кидал деньги, кто‑то просто заворожённо смотрел, не в силах оторвать взгляд. Но я почти не замечала их: всё моё внимание было сосредоточено на музыке, на ощущении силы, рождавшемся внутри. Это было чувство превосходства над собственными страхами — чистое, пьянящее, долгожданное.
Спустя мгновение я скинула платье на пол и осталась в розовом кружевном белье. Зал взорвался улюлюканьем и аплодисментами, но я уже не боялась этих звуков — они больше не ранили, а, наоборот, придавали уверенности.
Под восторженные крики публики я закружилась на шесте, зацепившись за него одной ногой и изящно выгнув спину. Волосы слегка взлохматились от стремительных движений — и мне это даже нравилось: в этой лёгкой небрежности было что‑то настоящее, живое. Я наконец‑то чувствовала себя свободной.

Джейсон

После случая с Ванессой прошла целая неделя, и я будто снова научился дышать полной грудью. Больше ничто не мешало мне наслаждаться последним годом учёбы — футболом, общением, вниманием девушек, всеми теми простыми радостями, которые раньше отчего‑то казались неважными.
День выдался тяжёлым. После долгой тренировки тренер сорвался на каждом из нас, не стесняясь в выражениях: кричал, что мы играем, будто девчонки, и вообще не понимаем, что такое настоящая командная игра. Я и сам прекрасно осознавал, что сегодняшняя тренировка вышла откровенно неудачной. Впереди нас ждала важная игра с командой другого университета, и нужно было срочно взять себя в руки, собраться и доказать, что мы способны на большее.
Зайдя в раздевалку, я привычно не стал вслушиваться в громкие обсуждения парней — все перекрикивали друг друга, спорили, бурно жестикулировали. Не желая втягиваться в этот хаос, я отправился в душ, чтобы смыть с себя усталость, напряжение и едкие слова тренера. Хотелось просто на несколько минут остаться наедине с собой и позволить воде унести весь этот негатив.
Когда я вышел, шум в раздевалке ничуть не стих. Парни всё так же оживлённо что‑то обсуждали, и тут Оливер, заметив меня, хлопнул по плечу:
— Слышь, чувак, давай сегодня оторвёмся?
— У нас как раз появилась идея, куда сходить, — весело подхватил Рон, едва сдерживая предвкушение.
— И куда же вы собрались? — с интересом спросил я.
— В стрип‑клуб, чувак! Это именно то, что нам сейчас нужно. Тем более там сегодня выступает новенькая девчонка — на сайте клуба появилось объявление, — заинтригованно выпалил Рон и подмигнул.
— Да не надо мне подмигивать, — шутливо толкнул я товарища по команде. — Делай это с девушками, которым планируешь понравиться, но точно не со мной. Ладно, так уж и быть, схожу с вами. Посмотрю, что там за девушка выступает.
Парни заметно повеселели, обменялись довольными взглядами и дали друг другу «пять».
— Начало в одиннадцать, не пропусти! — крикнул мне вслед Оливер, когда я уже выходил из раздевалки.

Выйдя из дома, я сел в машину и поехал за парнями — к дому, где обычно собирались футболисты. С одеждой я особо не заморачивался: надел чёрное поло и чёрные брюки, волосы оставил слегка взлохмаченными — эта небрежность мне нравилась.
Подъезжая к дому, я увидел парней и невольно усмехнулся: они выглядели почти как близнецы — одинаково одетые, сияющие, улыбающиеся во все тридцать два зуба. Рон и Оливер стояли в чёрных рубашках и брюках, будто заранее договорились о дресс‑коде. Как только я припарковался, они тут же прыгнули в машину и тут же начали болтать без умолку, перебивая друг друга.
Рон устроился на переднем сиденье, а Оливер — сзади. Рон был на пару сантиметров выше меня и немного худощавее; светлые волосы придавали ему какой‑то мальчишеский вид, который, впрочем, ничуть не мешал ему нравиться девушкам. Оливер, напротив, был ниже нас обоих, но его это совершенно не смущало. Он никогда не переживал из‑за роста — ведь он умел покорять сердца независимо от сантиметров. Его уверенность в себе была такой заразительной, что окружающие просто не замечали никаких «недостатков».
Когда мы зашли в клуб, на пилонах уже танцевали несколько девушек. Их движения были плавными, завораживающими, гипнотизирующими — но не настолько, чтобы я потерял самообладание. А вот парни рядом со мной буквально сходили с ума: выкрикивали что‑то восторженное, свистели, махали купюрами.
Мы вместе протолкнулись к главной сцене и встали в первых рядах. В этот момент громкий голос ведущего прорезал гул зала:
— А теперь встречайте Розовую пантеру — сегодня она впервые с нами!
Бесчисленное количество взглядов тут же устремилось на сцену. Из‑за кулис появилась девушка в коротком, плотно облегающем платье; её длинные светлые волосы волнами спадали по спине. Покачивая бёдрами, она подошла к пилону и начала двигаться в такт музыке.
И вдруг всё внутри меня замерло. Я узнал её — даже сквозь маску, даже в этом сценическом образе. Это была Ванесса Мур.
Я пытался заставить себя не смотреть в её сторону, но её движения словно притягивали взгляд, не позволяя отвернуться. В какой‑то момент она резким, уверенным движением скинула платье и осталась в розовом кружевном белье. Повернувшись спиной и выгнув спину, она продолжила танец. Я невольно заметил детали: стринги с высоким вырезом, загорелую кожу, плавные линии тела.
Её волосы скользили по спине, ловя свет при каждом повороте, и на долю секунды мой разум будто забыл всё, что я знал о ней. Мысли путались, а глаза сами скользили по её фигуре, не в силах остановиться.
«Какого чёрта, — мысленно одёрнул я себя. — Приди в себя!»
Парень рядом со мной толкнул меня в плечо и, кивая в сторону сцены, бросил:
— У новенькой шикарное тело, да?
Я сжал стакан в руке так крепко, что едва не раздавил его, прежде чем осознал это. Но не посмотрел на него. Не сказал ни слова. Просто стоял там, глядя на Ванессу — на эту сцену, на имя, которое ей сейчас не принадлежало, на образ, который она создала. Мой пульс колотился так сильно, что я чувствовал его в горле, в висках, в каждом нерве.
Она не работала на толпу так, как это делали другие девушки. Не подмигивала, не посылала воздушные поцелуи, даже не тянулась за купюрами, которые летели к её ногам. Она просто танцевала — так, будто в зале никого не было. Будто она была одна в комнате, наедине с музыкой и своими мыслями.
Одна рука обвила шест, бёдра плавно вращались, затем она подняла ногу вверх и на мгновение замерла, прежде чем закружиться вокруг пилона. Музыка грохотала, сотрясая воздух, а она продолжала двигаться в такт, каждое движение было настолько уверенным, отточенным, что от этой внутренней силы у меня невольно сжималась челюсть.
Вокруг парни теряли рассудок: свистели, выкрикивали фразы, которые, возможно, срабатывали с другими девушками, махали деньгами, пытались привлечь её внимание. Но Ванесса не реагировала. Она кружилась вокруг шеста, её волосы скользили по спине, загорелые ноги обвивали металл, а взгляд был устремлён куда‑то далеко — будто сквозь каждого человека в этом зале.
Она медленно провела рукой по телу, кончики пальцев едва касались тех мест, где заканчивалось бельё. И в этот момент что‑то уродливое, тяжёлое и горячее свернулось у меня в груди. Это чувство оседало где‑то в животе, неприятное, жгучее, не дающее дышать.
Потому что я не мог перестать смотреть на неё.
Моя челюсть сжималась всё сильнее, до боли, до хруста. Каждый её изгиб, каждый поворот, каждый виток вокруг этого чёртового шеста заставлял мою кровь кипеть.
Это не было влечением. Нет, чёрт возьми.
Это была ярость. Сырая, гудящая, горькая на кончике языка.
Ярость из‑за того, что она оказалась здесь. Ярость из‑за того, как она выглядела. Ярость из‑за того, насколько она была хороша в этом — настолько, что я просто не мог отвести взгляд.
И чем дольше я смотрел, тем хуже становилось. Потому что она танцевала так, будто делала это для себя, будто была дома, в своей комнате, а не на сцене перед сотней жадных взглядов. Она не смотрела ни на кого, не дарила ни одному из этих парней даже мимолётного внимания.
До тех пор, пока не посмотрела.
В ту секунду, когда её глаза встретились с моими, её плечи едва заметно напряглись. Возможно, большинство людей в зале этого и не заметили, но я заметил. Я видел, как на долю мгновения расширились её зрачки, как губы сжались в тонкую линию — всего на полсекунды, прежде чем она снова отвернулась и закружилась вокруг шеста, делая вид, что меня здесь вообще нет.
Но теперь всё изменилось. В её движениях появилась новая деталь — лёгкая скованность, напряжение в плечах, едва уловимая жёсткость, которой не было раньше. Для девушки, которая ещё секунду назад казалась неприкасаемой, будто ей было абсолютно плевать на весь зал, она вдруг выглядела... неуютно.
Или, может быть, дело было во мне. Может быть, она просто не хотела, чтобы я видел её такой. Не хотела, чтобы я вообще был свидетелем этой части её жизни.