Глава 3.

## Ванесса

Наконец-то добравшись до своей комнаты, я стремительно направилась в душ — хотелось смыть с себя не только влагу, но и мерзкое ощущение от того, что Джейсон окатил меня водой. В груди кипела ярость, а в голове снова и снова прокручивалась эта дерзкая, бесцеремонная выходка. «Ненавижу этого наглого человека!» — шептала я сквозь стиснутые зубы, позволяя горячим струям воды смывать не только капли, но и унижение.

После душа я рухнула на кровать, надеясь, что усталость поможет забыть этот бесконечно длинный, выматывающий день. Но вместо покоя на глаза навернулись слёзы, и вскоре я уже захлёбывалась в них, чувствуя, как внутри всё сжимается от одиночества. В отчаянной попытке найти хоть каплю тепла и поддержки я набрала номер мамы. Гудок... ещё один... и равнодушный автоответчик. Сердце сжалось ещё сильнее.

Мои отношения с мамой начали рушиться давно — с того самого дня, когда я, вернувшись домой раньше обычного, застала её с каким-то мужчиной в родительской спальне. Мир будто треснул по швам. Я долго не решалась рассказать отцу: страх, стыд и жалость к нему сковывали язык. Но в конце концов чувство долга и сострадания пересилили. Я всё рассказала.

Только вот всё вышло совсем не так, как я надеялась. Мама, глядя на меня с холодной яростью, бросила: «Ты мне больше не дочь». А отец, раздавленный предательством, словно сломался изнутри. Сначала он пытался держаться, а потом всё чаще стал искать утешение в бутылке. И постепенно им обоим стало не до меня. Их мир сжался до собственных ран, и моё существование просто перестало вписываться в эту новую, искалеченную реальность.

До того дня мне казалось, что у нас крепкая, счастливая семья. Теперь я понимаю, что это была лишь иллюзия, красивая картинка, за которой прятались трещины. И сейчас, лёжа на смятых простынях и глотая слёзы, я в очередной раз напоминала себе: я осталась совсем одна. Ни мамы, ни папы, ни друзей — никто не протянет руку, никто не скажет: «Всё будет хорошо». Сначала это ранило до глубины души, потом начало разъедать изнутри, а теперь... теперь я просто смирилась. Не потому что боль ушла, а потому что научилась её прятать.

Закончив этот короткий, горький сеанс жалости к себе, я заставила себя подняться. Нельзя было позволить себе утонуть в отчаянии. Нужно было двигаться дальше. Я начала готовиться к завтрашним занятиям — методично, шаг за шагом, словно рутина могла стать щитом от хаоса в душе.

Спустя несколько часов домашняя работа была сделана, материал повторён. Тишина в комнате стала почти невыносимой, давила на виски. Мне отчаянно хотелось вырваться из этого замкнутого пространства, хоть немного развеяться. Я натянула спортивные штаны и худи, собрала волосы в тугой узел — так, чтобы ни один локон не лез в лицо и не мешал видеть мир. На ноги — любимые конверсы. И, глубоко вдохнув, вышла из комнаты.

На улице уже царили сумерки. Пока я сидела над учебниками, солнце успело скрыться за горизонтом, уступив место бархатной темноте. Небо было усыпано яркими звёздами, и, подняв голову, я на мгновение забыла обо всех своих бедах. Глядя в эту бесконечную ночную даль, я позволила себе крошечную надежду: может быть, впереди всё-таки есть что-то хорошее.

Я решила заглянуть в круглосуточное кафе и взять горячий кофе — пусть он станет маленьким островком уюта в этом холодном мире. Внутри было почти пусто, лишь девушка за прилавком сонно перебирала какие-то бумаги. Я заказала латте и, забрав стаканчик, снова вышла на улицу.

Прогуливаясь по ночному кампусу, я невольно залюбовалась его тихим очарованием. Фонари отбрасывали мягкий свет на дорожки, здания казались загадочными силуэтами, а воздух был свежим и чуть прохладным. В голове мелькнула мысль: «Я смогла сюда поступить. Значит, я сильнее, чем кажусь себе». Эта мысль была хрупкой, как тонкий лёд, но я цеплялась за неё, как за спасательный круг.

Проходя мимо дома футбольной команды, я услышала, как из окон льётся громкая музыка. Толпа, веселье, смех — всё это казалось частью какой-то другой жизни, не моей. Я хотела просто пройти мимо, раствориться в темноте, остаться незамеченной. Но, как это часто бывает, скрыться не удалось.

Из дома вышла Кэссиди — Кэсс — под руку со своими верными подружками. Её звонкий голос разрезал тишину:

— Ванесса, куда ты это собралась? — крикнула она мне вслед, и в её тоне сквозила привычная издевка.

Я сделала вид, что не слышу, и ускорила шаг. Но Кэсс не собиралась так просто отпускать свою жертву. Она резко подбежала и схватила меня за руку.

— Неправильно игнорировать людей, — пропела она приторно сладким голосом, в котором не было ни капли искренности.

— Отвали, Кэссиди, — выдохнула я, резко выдергивая руку. Но она не унималась.

— Ты как смеешь так со мной разговаривать? Ты кто такая? А, точно... Ты жалкая подстилка, такая же, как и твоя мать! — выкрикнула Кэсс, и её ладонь обожгла мою щеку пощёчиной.

В этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Годы насмешек, унижений, ядовитых взглядов и шёпотов за спиной слились в одну горячую волну ярости. Я больше не хотела быть безмолвной мишенью. Пришло время постоять за себя и за ту семью, которую у меня почти отняли.

Схватив Кэсс за волосы, я повалила её на землю, желая наконец-то дать выход той боли, что копилась годами. Я наносила удары, не чувствуя ни страха, ни сомнений — только эту обжигающую потребность прекратить издевательства. Но реальность обрушилась на меня быстрее, чем я успела осознать, что делаю.

Кто-то схватил меня за волосы и резко повалил на землю. Я обернулась и увидела её подружек — Мию и Маргарет. Одна крепко держала меня, другая помогала Кэсс подняться. А потом началось самое страшное: они начали пинать меня — в рёбра, в живот, в спину. Каждый удар отзывался острой вспышкой боли, каждый выкрик ранил не меньше, чем кулаки.

— Как ты смеешь, сука?! — визжала Мия, снова и снова ударяя меня в живот.

— Специально пришла сюда, чтобы ноги перед кем-нибудь раздвинуть? — с мерзкой усмешкой прокричала Кэсс, глядя на меня сверху вниз.

— Отпустите меня, идиотки! — кричала я, корчась от боли, глотая слёзы и собственную кровь. Но им нравилось причинять боль. Их глаза горели азартом, словно моя агония была для них развлечением.

Спустя какое-то время они наконец успокоились, бросили меня лежать на холодной земле и вернулись в дом, довольные своей «победой». Я лежала, не в силах пошевелиться. Лицо было залито слезами и кровью, одежда превратилась в грязные лохмотья. Собрав остатки сил, я кое-как поднялась, но ноги подкашивались, а перед глазами стояла пелена из слёз.

«Боже, если ты существуешь, сделай так, чтобы это всё закончилось, — молилась я про себя. — Я так устала...»

И, словно в насмешку над моими мольбами, из дома высыпали все, кто был на вечеринке. Десятки глаз уставились на меня — на эту дрожащую, избитую девушку, которая едва держалась на ногах. Кто-то начал смеяться, кто-то достал телефон и начал снимать. Но никто — ни один человек — не сделал ни шага, чтобы помочь.

Глядя на эту равнодушную толпу, я вдруг поняла: даже если я буду умирать прямо здесь, на этой дорожке, всем будет всё равно. И в этот миг сознание начало ускользать, мир потемнел, звуки растворились в тишине, и всё вокруг погрузилось в непроглядную темноту...

«Помогите мне... прошу...» — эта мысль стала последней, прежде чем тьма окончательно поглотила меня.

---

## Джейсон

Я и сам не понимал, зачем решил приехать на эту вечеринку. Ах да, точно — телефон разрывался от сообщений, и после пробуждения я, не найдя лучшего способа выпустить пар и отгородиться от роя мыслей, кружившихся в голове, решил заехать сюда. Хотелось просто заглушить внутренний шум громкой музыкой, алкоголем и суетой, пусть даже и фальшивой.

Внутри дома царил привычный хаос: кто-то танцевал, кто-то спорил, кто-то уже едва держался на ногах. Я взял бутылку пива и устроился в углу, стараясь ни с кем не пересекаться взглядом. Мне не хотелось ни разговоров, ни объяснений, ни чьего-либо внимания.

Кэсс и её подружки мелькали где-то на периферии зрения — их громкие голоса и резкие движения раздражали, но я старался не обращать на них внимания. Потом они внезапно исчезли из поля зрения, а вскоре снова появились и начали звать всех на улицу. Мне было совсем неинтересно, что там происходит, но спустя пару минут любопытство или, может быть, какое-то смутное предчувствие заставило меня выйти.

Выйдя на крыльцо, я замер. Толпа собралась в неровный круг, люди смеялись, кто-то что-то кричал, а кто-то уже доставал телефоны и снимал происходящее. Протолкнувшись сквозь плотную стену тел, я наконец увидел, что стало причиной этого мрачного зрелища.

На земле лежало тело девушки — она не двигалась, казалась безжизненной. В груди что-то неприятно ёкнуло. И чем ближе я подходил, тем яснее становилось: передо мной лежала Ванесса Мур. Её одежда была грязной, в некоторых местах пропитанной кровью, лицо — исцарапано и опухло. Она лежала так неподвижно, так хрупко, что на мгновение мне показалось, будто жизнь покинула её.

Хоть я и не питал к ней тёплых чувств, хоть наши отношения и были пропитаны взаимным раздражением и недопониманием, я не мог понять, почему всем остальным было всё равно. Она выглядела такой миниатюрной, такой уязвимой, а толпа вокруг будто наслаждалась её унижением.

— Тот, кто сделал это, поплатится, всем понятно?! — рявкнул я, обводя толпу тяжёлым, полным ярости взглядом.

Кто-то из парней начал пятиться назад, кто-то испуганно опустил глаза, но только один взгляд — холодный, дерзкий, почти торжествующий — выдавал виновницу. Кэсс смотрела на меня без тени раскаяния, будто гордилась тем, что сделала. «Вот же сука», — пронеслось у меня в голове, и на секунду мне захотелось самому преподать ей урок.

Но времени на разборки не было. Я подошёл к своей машине, бережно уложил Ванессу на заднее сиденье и рванул в сторону больницы кампуса. Дорога занимала примерно десять минут, и все эти десять минут я то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, проверяя, дышит ли она, не стало ли хуже. Она казалась такой невесомой, что я почти не ощущал её веса на руках — словно она превратилась в тень, в воспоминание о человеке.

Когда мы влетели в приёмное отделение, ко мне тут же выбежала медсестра. Её быстрые, чёткие вопросы обрушились на меня лавиной: что случилось, когда, какие травмы... Единственное, что я смог выдавить из себя, звучало жалко и обрывочно:

— Я увидел её на улице... На неё кто-то напал...

В голове крутилась только одна мысль: «Главное, чтобы не начали расследование. Иначе достанется всем — и ей, и мне, и этой проклятой толпе».

«Чёрт возьми, почему это происходит со мной?» — снова и снова повторял я про себя, пока врачи осматривали Ванессу. Где-то в глубине души мелькала трусливая мысль: «Нужно было оставить её там. Никто бы не узнал. Никто бы не спросил». Но эта чёртова совесть, которую я столько раз пытался заглушить, не позволила мне так поступить.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, пока врачи скажут, жива ли она, будет ли всё в порядке. И надеяться, что этот безумный учебный год когда-нибудь закончится — чтобы больше не видеть её, чтобы она больше не путалась под ногами, не будоражила эту странную, неудобную смесь вины, раздражения и чего-то ещё, чему я не хотел давать названия.