Глава 1. Часть 4

Бобров встретил нас запахом дыма, рыбы и влажной древесины. Она была больше Сидозера - не три полуразрушенных домика, а десяток крепких срубов, кузница с дымящейся трубой и даже деревянный помост, служивший пристанью для рыбацких лодок. Но для меня, привыкшего к тишине леса и взгляду только двух людей, это был шумный, многолюдный и пугающий мир.

Центральным зданием была школа - длинный бревенчатый дом под новой, темной дранкой. От нее пахло смолой и мелом.

Владимир крепко сжал мое плечо на пороге.

- Помнишь, о чем говорили. Учись. Смотри. Это тоже часть выживания.

Он кивнул мне, постучал в тяжелую дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул ее.

Класс оказался одной просторной комнатой. За грубо сколоченными партами сидели человек пятнадцать детей - все примерно моего возраста. Все они обернулись на наш вход, и на меня обрушился шквал любопытных, оценивающих, а где-то и враждебных взглядов. Я почувствовал, как спина непроизвольно выпрямляется, а рука тянется к ножнам за спиной, где теперь покоилась подаренная катана. Я заставил себя опустить руку. «Тишина».

Из-за стола у печи поднялся мужчина. Он был невысок, плотно сложен, с окладистой рыжей бородой и внимательными, умными глазами цвета болотной тины. Он двигался спокойно и уверенно.

- Владимир, - произнес он хрипловатым, но теплым голосом. - Привел своего волчонка?

- Привел, Лука, - кивнул Владимир. - Шакс, это Лука Антонович, директор нашей школы и учитель для старших. Слушай его как меня.

Лука Антонович обвел меня взглядом, изучающе, но без неприязни.

- Ну, раз Владимир ручается, значит, место тебе здесь найдется. Садись на ту свободную лавку, рядом с Марьяной. Марьяна, подвинься, покажи новому, где грифельные доски лежат.

Девочка лет двенадцати с двумя тугими каштановыми косами и серьезным лицом молча подвинулась, указав мне место. Я прошел меж парт, стараясь не задеть никого, и сел, положив свои нехитрые пожитки - сверток с едой и запасной одеждой - под лавку. Катану снять не решился.

Уроки были непохожи на то, что я, смутно, представлял. Лука Антонович не заставлял зубрить буквы из книг. Он рассказывал.

Рассказывал о том, как течет река и почему рыба идет на нерест. О том, как по звездам найти дорогу, если заблудился в лесу. О том, как отличить съедобный корень от ядовитого. Потом он раздал нам затупившиеся ножи и куски мягкой древесины.

- Ребятки младшие пусть буквы вырезают, - объявил он. - Кто постарше - топорище или рукоять для ножа. Инструмент должен слушаться руки. Рука - головы. Голова - сердца. Кто сделает криво, тот вечером дрова для всех колет.

В классе воцарилось сосредоточенное молчание, нарушаемое только скрипом ножей по дереву. Я взял свой кусок ольхи. Движения, которым учил Владимир, - плавные, экономные, контролируемые - сами собой пришли на помощь. Я не вырезал буквы. Я начал обтачивать будущую рукоять, чувствуя текстуру дерева, находя его слабые и крепкие места. Я почти не думал, руки работали сами.

- Интересно, - раздался надо мной тихий голос. Лука Антонович стоял рядом, наблюдая. - Форму чувствуешь. Не рвешь дерево, а ведешь. Редко кто из новичков так может. Владимир хорошо руку поставил.

Он не стал хвалить меня при всех, просто констатировал факт и перешел к следующему ученику. Но этого было достаточно. Немногое напряжение ушло из плеч.

Перемену объявили, вынесив на улицу деревянное корыто с ключевой водой и ломтями черного хлеба. Дети высыпали во двор. Я остался у стены, наблюдая. Они играли в догонялки, кричали, спорили. Их мир был простым и шумным. Мой мир состоял из тишины, следов зверей и бушующей внутри энергии, которая сейчас, к счастью, дремала, убаюканная монотонной работой.

Ко мне подошла Марьяна, та самая девочка с косами. Она держала свой кусок хлеба и жевала его обстоятельно.

- Ты из леса, да? С тем старым воякой? - спросила она без предисловий.

Я кивнул.

- Говорят, он людей убивал. Много.

- Говорят много чего, - парировал я, вспоминая уроки Владимира о том, что слухи - оружие глупцов.

Марьяна прищурилась.

- А ты чего можешь?

Вопрос застал врасплох.

- Могу молчать, - нашелся я.

Девчонка фыркнула, но в ее глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

- Ладно. Молчание - оно тут дорогого стоит. Особенно когда Гришка начинает хвастаться. - Она кивнула в сторону здоровенного парня лет тринадцати, который громко хохотал, показывая сверстникам, как он «одной левой» сломал ветку.

- Он сын старосты, - пояснила Марьяна. - Думает, ему все можно. Не ведись на его провокации. Лука Антонович терпеть не может драк в школе.

Она сказала это так, словно давала стратегическую сводку, и отошла, закончив свой хлеб. Я остался один, но уже не чувствовал себя абсолютно чужим. Здесь были свои правила, свои опасности и свои союзники. Пусть пока и потенциальные.

Прозвенел колокольчик - обычный железный плужный лемех, в который били палкой. Мы вернулись в класс. После обеда началась вторая часть занятий, которую вел другой учитель - Игнат Фаддеевич. Высокий, сухопарый, с острым носом и вечно поднятой бровью, он казался полной противоположностью Луке Антоновичу. Он преподавал математику и письмо.

Его метод был строг и бескомпромиссен. Он диктовал предложения, и мы должны были записывать их на досках меловым карандашом. Он задавал задачи на сложение и вычитание, и нужно было сразу давать ответ. Тот, кто ошибался, получал не подзатыльник, как у Владимира, а ледяную, уничижительную насмешку, которая жгла сильнее любого удара.

- Ты, новенький, - обратился ко мне Игнат Фаддеевич, заметив мою нерешительность с грифелем. - «В лесу росла большая сосна». Напиши.

Я взял карандаш. Рука, только что уверенно державшая нож, дрогнула. Буквы в памяти всплывали с трудом, путались. Я вывел что-то корявое.

Учитель подошел, посмотрел и вздохнул так, словно от меня пахло тухлой рыбой.

- Владимир, вижу, учил тебя всему, кроме ума. «Большая» пишется через «ш», а не через «ж». И «сосна» с одной «н». Переписать. Пять раз. И чтобы я больше такой безграмотности не видел.

Жаркая волна стыда и знакомого раздражения подкатила к горлу. Я почувствовал, как где-то глубоко внутри шевельнулась та самая темная, бурлящая энергия. «Не борись - наблюдай», - всплыли в памяти слова Владимира. Я сжал кулаки под партой, вдохнул полной грудью и просто позволил этому чувству быть, не пытаясь его задавить или выпустить. Оно булькнуло, поколебалось и, не найдя выхода, медленно отступило, оставив после себя лишь горький привкус и холодный пот на спине.

Я переписал предложение. Аккуратно, выводя каждую букву. Марьяна, сидевшая рядом, украдкой кивнула, одобрительно. Это был маленький, но важный урок: здесь моя сила не спасет. Здесь нужны другие навыки - терпение, внимание, умение глотать обиду.

Когда уроки закончились, и дети разбежались по домам, Лука Антонович подозвал меня.

- Ну как, волчонок? Не сожрали?

- Пока нет, - честно ответил я.

- Игнат Фаддеевич строг, но справедлив. Он из города, ученый. Знает много, но забыл, что не все рождаются со знанием в голове. Ты - старательный. Это видно. Рука твердая, взгляд цепкий. Грамоте научишься. Главное - не тупить. Возвращайся завтра. И нож с собой можешь не носить. Здесь тебе он не понадобится. Пора учиться держать в руках не только клинок.

Я кивнул, вышел из школы и вдохнул полной грудью прохладный воздух. Солнце уже клонилось к лесу, отбрасывая длинные тени. Дорога назад в Сидозеро ждала. Но впервые за долгое время у меня появилось место, куда я должен был вернуться завтра. Место, которое было не убежищем, а... шагом вперед.

На душе было странно: тяжело от напряжения нового дня, но и светло от крошечной победы - над собой, над своей яростью, над страхом перед чужим миром. Я поправил накидку на плечах, коснулся рукой гладкого дерева новой рукояти в кармане и тут сзади раздался голос.

- Ты обратно в Сидозеро идти собрался?

- Ну да, а что мне ещё делать?

- Так не пойдёт, я выделю тебе комнату в школе, будешь жить тут, я уже предупредил Владимира, так что не беспокойся, пошли.

Я развернулся и пошёл за директором. Мне было страшно идти, было такое чувство, не знаю, как описать. Перед сном я не буду говорить с Владимиром, не буду рассказывать Тенши о тренировках. Буду просто один.

- Ты боишься? - спросил Игнат Фадеевич.

- Да, немного.

- Верно, в твоём возрасте дети живут с родителями, а ты, как мне сказал Владимир, даже лица их не помнишь.

- Ничего страшного, я привык уже.

- Это хорошо, мы пришли.