Глава 1. Автор того что со мной происходит. Часть 1.

Перед прочтением я бы хотел чтобы вы знали, что это мой первый эксперимент в плане литературы, надеюсь, что данное произведения заинтересует тебя, приятного чтения. За выходом частей и глав можно будет следить в моём тгк.

Часть 1

Последним, что я почувствовал из прежней жизни, был холодный паркет под босыми ногами. Не мягкий ковер из залы, а голые, отполированные до блеска доски в прихожей — место для слуг и гостей. Затем — железная хватка, впившаяся мне в плечо, и рывок, от которого хрустнула шея.

Я не кричал. Я не понимал. Сознание четырехлетнего ребенка пыталось склеить обрывки: теплая постель, голос няни, читающей сказку, и вдруг — пьяное, перекошенное яростью лицо отца.

— Убирайся, убийца, — его голос был хриплым, но тихим, и от этого становилось еще страшнее.

Слово «убийца» я слышал не в первый раз. Оно витало в доме, как запах затхлой воды, его шептали служанки, когда думали, что я не слышу. Но тогда оно было просто словом. Теперь, в его устах, оно стало приговором.

Дверь распахнулась, и в лицо ударила стена ледяного дождя. Ночь была не просто черной, она была живой, злой, она рычала ветром и хлестала водой.

— И его забирай, — отец швырнул в мои руки маленький, закутанный в одеяло сверток. Тенши. Мой двулетний брат, рождённый от служанки. Он спал, его дыхание было горячим и прерывистым. — Пропадайте. Оба.

Дверь захлопнулась. Звук тяжелого засова прозвучал громче любого грома. Свет из окон большого дома погас, не доходя до нас. Мы остались одни. В кромешной тьме. Под ледяным ливнем.

Инстинкт заставил меня прижать брата к груди, пытаясь укрыть его своим телом. На мне были только тонкие, порванные в коленках шорты и кофта с ободранными рукавами. Тенши был одет потеплее — в теплые штаны и большую перьевую куртку, которая сейчас казалась ему платьем. Я попытался накинуть ее на нас обоих, но ветер тут же вырывал её из моих окоченевших пальцев.

Первый шаг. Второй. Я брел, не зная куда, просто прочь от этого дома. От того, кто был моим отцом. Грязь засасывала босые ноги, цеплялась за них, как холодные пальцы мертвеца. Через несколько минут я наткнулся на что-то твердое и острое — ветку, камень? — и упал, ударившись коленом. Боль, острая и жгучая, заставила наконец вырваться тихий стон. Тенши проснулся и начал хныкать.

— Тихо, — прошептал я, сам едва сдерживая слезы. — Тихо, Тенши. Все хорошо.

Это была первая в моей жизни осознанная ложь. Ничего не было хорошо. Мир рушился, и я был слишком мал, чтобы его склеить.

Мы шли. Час? Два? Время потеряло смысл. Оно измерялось лишь новыми порциями холода, которые проникали все глубже, до самых костей. Дождь не утихал, превращая дорогу в размокшее месиво. Я пытался идти по траве, но колючки резали босые ноги. В какой-то момент я нашел в грязи что-то похожее на старые, рваные кроссовки. Они были на несколько размеров больше, полны воды и песка, но хоть как-то защищали от острых камней. Это была маленькая победа.

К утру дождь прекратился, сменился пронизывающим ветром. Тенши плакал уже беззвучно, его тело била мелкая дрожь. Я пытался его согреть дыханием, но мои губы тоже дрожали. Голод скрутил желудок в тугой, болезненный узел. Я не помнил, когда ел в последний раз.

Лес, в который мы вышли, был не дружелюбным, как в сказках няни. Он был огромным, молчаливым и равнодушным. Деревья стояли, как темные стражи, не предлагая ни укрытия, ни помощи. Я боялся каждого шороха. Каждой тени. Мое воображение, разожженное страхом, рисовало в кустах глаза, следившие за нами. Из деревьев делало больших жутких монстров, а свет, который был на той стороне, на конце этого густого и страшного сборища моих фантазий, был свободой, спокойствием, к которому я шёл без остановки.

На второй день я нашел под кустом несколько ягод. Они были кислыми и терпкими, но я съел их все, кроме одной — ее я размял в кашицу и сунул в рот Тенши. Он скривился, но проглотил. Это было хоть что-то.

Ноги гудели от боли, каждый шаг давался с усилием. Я нес брата на спине, его руки были слабо обвиты вокруг моей шеи. Иногда он засыпал, и тогда его голова безвольно падала мне на плечо, и я боялся, что он больше не проснется. Это был самый большой страх — остаться одному.

— Мы выживем, — шептал я ему, и себе. — Мы выживем. Я обещаю.

Это обещание стало единственным, что меня двигало. Оно было тяжелее брата, острее голода и сильнее страха.

На третий день Тенши начал кашлять. Сначала тихо, потом все сильнее. Его лоб стал горячим. Паника, острая и слепая, сжала мое горло. Я не знал, что делать. Я мог только идти вперед, надеясь на чудо.

Чудо не приходило. Вместо него пришел голод. Ягоды кончились. Я пытался жевать кору, но она была горькой и жесткой. Я пил воду из луж, хотя где-то в глубине памяти звучал голос няни: «Не пей из луж, Шакс, заболеешь». Но болезнь была уже здесь, в лихорадочном жаре моего брата.

На четвертый день я начал терять счет времени. День смешался с ночью. Я шел, спотыкаясь о каждую кочку, почти не видя дороги. Сознание уплывало, оставляя лишь одно — надо идти. Надо нести Тенши.

Иногда мне казалось, что я слышу голоса. Смех. Музыку. Я оборачивался, но видел только деревья. Это был лес, который сводил меня с ума.

На пятые сутки, под утро, я упал. Просто не смог сделать следующий шаг. Ноги подкосились, и я рухнул лицом в мокрый мох. Тенши тихо заплакал у меня за спиной. Я пытался встать, но тело не слушалось. Оно было чужим, тяжелым, разбитым.

— Вот и все, — промелькнула мысль, удивительно спокойная. — Мы умерли.

Я закрыл глаза, готовый принять это. Но тут Тенши снова кашлянул, и этот звук, такой слабый и беззащитный, вонзился в меня острее любого ножа. Нет. Нет. Я не мог сдаться.

Собрав последние силы, я отполз под ближайшее дерево, прислонился к стволу и прижал брата к себе, пытаясь согреть его своим дыханием. Его тело горело.

Именно в этот момент, на грани отчаяния, я увидел его.

Сначала это была просто тень между деревьями. Потом тень обрела форму. Высокий мужчина, лет пятидесяти, в прочной, поношенной одежде: темная куртка, серые штаны, военные берцы. Его лицо было изрезано морщинами, а волосы — седыми, словно он пережил не одну войну.

Я не испугался. Во мне не осталось места для страха. Я просто смотрел на него, не в силах пошевелиться.

Он приблизился медленно, без резких движений, как подходят к раненому зверю. Его глаза, серые и спокойные, изучали меня, потом скользнули на Тенши.

— Ну и дела, — тихо сказал он, и его голос был хриплым, но не грубым. — Что у нас здесь?

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

Мужчина опустился на корточки перед нами. Он не пытался сразу взять нас на руки. Он просто достал из внутреннего кармана куртки небольшую флягу.

— Вот, пей. Маленькими глотками.

Он поднес флягу к моим губам. Вода была теплой и имела странный, травяной привкус, но для меня она стала нектаром богов. Я сделал несколько жадных глотков, прежде чем он отнял флягу.

— Помедленнее, парень. Ты себя убьешь.

Потом он взглядом попросил разрешения и осторожно потрогал лоб Тенши. Его лицо стало серьезным.

— Лихорадка, — констатировал он. — Надо срочно в тепло.

Он снял с себя свою куртку — огромную, пахнущую дымом и лесом — и завернул в нее нас обоих, как в кокон. Потом поднял меня вместе с Тенши на руки, как если бы мы весили не больше пуха.

— Меня зовут Владимир, — сказал он, уже направляясь вглубь леса. — А вас как?

Я молчал, прижимаясь к его груди. Тепло от его тела и куртки начинало понемногу оттаивать лед внутри.

— Ничего, — он, казалось, понял мое молчание. — Потом расскажете.

Мы шли недолго. Сквозь деревья показались очертания строений. Не большого дома, а нескольких полуразрушенных домиков, затерянных среди зарослей. Деревня, вернее, ее тень. Владимир направился к одному из них, тому, у которого еще держалась крыша.

Внутри пахло дымом, кожей и сушеными травами. Было бедно, но чисто. В углу тлел очаг, согревая единственную комнату.

Он уложил Тенши на узкую кровать, застеленную грубым одеялом, и начал что-то готовить из трав, что висели пучками на стене. Я сидел на полу, уставившись на огонь, и не мог поверить в свое спасение.

— Где ваши родители? — спросил Владимир, не поворачиваясь.

Я снова промолчал. Как я мог объяснить, что родители — это тот, кто вышвырнул тебя в ночь, и та, кого ты никогда не видел?

Он обернулся и посмотрел на меня. Его взгляд был не допрашивающим, а понимающим.

— Ладно, — вздохнул он. — Значит, так. Вы будете жить здесь. Пока не поправитесь. Пока не решим, что делать дальше.

Он подошел и положил свою большую, шершавую руку мне на голову. Это было первое неагрессивное прикосновение взрослого за многие дни.

— Все будет хорошо, парень. Вы в безопасности.

И впервые за долгое время я позволил себе в это поверить. Я закрыл глаза, и наконец-то, тихие, беззвучные слезы потекли по моим грязным щекам. Это были слезы не только боли и страха, но и облегчения. Мы выжили. Я сдержал обещание.