"Орлята учатся летать!"

Дима вцепился в Лёшин локоть и потащил через площадь. Лёша спотыкался, пытался переставить ноги шире, чтобы попасть в шаг, но у Димы шаг был размашистый, от бедра, не угнаться! Шагал, ну точно как по палубе!

— Слышал, чего сказала? - Дима не оборачивался, голос его звенел. — «Командир с большой буквы»! А сама? А сама! Да она...! Вот я ей...

— Да постой... - выдохнул Лёша, дернул локтем. Нет, не высвободить, только больнее стало — Я и сам дойду!

— Ага, сам! Пока ты дойдешь, там уже все места займут! - Дима наконец сбавил шаг, но руку не отпустил, только перехватил поудобнее. Говорил он быстро, захлёбываясь, и в ушах у Лёши звенело от его голоса.- Вот увидишь: придём, а Минаева эта уже там! Небось мама постаралась, блат-то какой...

Бок у Лёши горел огнем, под ребрами ныло. В Москве он почти не бегал. Только если опаздывал в школу, а он редко опаздывал.

— А дядя Вова, знаешь, какой? - продолжал Дима, уже почти крича. — Пока всех осмотрит, расспросит, бумажки эти заполнит. Будешь до вечера ждать свою карточку, как в прошлом году Мальцев ждал! Знаешь Мальцева? А, ну да, не знаешь.

— Третий отряд! - вожатая попыталась перекричать гул. — Третий, я прошу вас! Построиться в две шеренги! Только не толкайтесь, пожалуйста!

Толкались, конечно. Задние напирали на передних, Лёша почувствовал, как чей-то локоть врезался ему в ребра, и охнул. Кто-то засмеялся сзади. Мальчишки рванули вперёд, обгоняя друг друга Дима, отпустив наконец Лёшин локоть, ловко нырнул под чью-то руку, обогнул девчонку с двумя бантами и оказался в первых рядах.

— Ой, Димка! Куда несёшься?!

— В медпункт! - крикнул он через плечо, не оглядываясь. — А ты, Ленка, стой в очереди!

Девчонка фыркнула, но Дима уже скрылся в толпе, только макушка мелькала, медные вихры, да рубашка голубая. Лёша остановился, перевел дух, обхватив себя за бок. Рядом, как ни в чем не бывало, подошел Костя Гусев. Шел он неторопливо, руки в карманах шорт, плечи расправлены, и на толпу поглядывал с ленивым любопытством, прищурив один глаз от солнца.

— Ну, Митька... - протянул Костя. — Ар-р-тист, одно сло-о-во. Всё ему пе-э-рвому надо. Как на пожар, прости господи.

И привычно сплюнул в сторону. Плевок лег в пыль темным пятнышком. Костя вытер губы тыльной стороной ладони и скосил глаза на Лёшу.

— Запыхался, шо ли?

Лёша кивнул, все еще держась за бок. Солнце уже поднялось выше, и тени от корпусов стали короткими и колючими, в них было прохладно, но на площади, где они стояли, воздух уже дрожал.

— Пошли, - сказал Костя легко и махнул головой в сторону медпункта.

У медпункта творилось что-то невообразимое. Дверь была распахнута настежь, и стоял такой гул, будто не в коридоре, а на вокзале. Внутри было не протолкнуться. Мальчишки и девчонки толпились сплошной стеной, наступали на ноги, пихались локтями.

— Я первый!

— Нет, я!

— А ну отойди, я раньше пришёл!

— А я раньше место заняла!

Дерматиновый диванчик у стены был рассчитан на троих, но сейчас на нём теснились пятеро, и ещё двое сидели на подлокотниках, свесив ноги.

Лёша переступил порог, и его сразу же толкнули в плечо. Кто-то пролетел мимо, даже не извинившись. Лёша попятился. В носу защипало от запаха, резкого, лекарственного, с ноткой хлорки, отчего сразу вспомнилась московская поликлиника. Только там коридор был светлее, просторнее.

— В прошлом годе, значить, - раздалось рядом тягуче — Мы почти два часа в очереди стояли. Рассказывали тебе, иль нет?

Лёша хотел ответить, но в этот момент его снова толкнули, на этот раз локтем в бок. И вдруг кто-то мягко, но настойчиво, взял его за плечо и отодвинул в сторону, ближе к стене, подальше от людской каши. Лёша поднял голову.

Рядом стоял высокий темноволосый мальчик. Выглядел он старше, Лёша даже испугался на секунду, подумал, что из старшего отряда затесался. Мальчик посмотрел спокойно, чуть прищурился, и ничего не сказал, просто отошёл к стенке, освобождая место.

— Спасибо, - выдохнул Лёша.

Тот кивнул, чуть заметно, и снова перевёл взгляд на толпу. Говорить он, видимо, не любил.

Толпа у двери кабинета всё не унималась. Лёша привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что там впереди. Димы не было видно, но его голос доносился откуда-то из самой гущи, звонкий, командный, перекрывающий остальные:

— А ну пропустите! Кто первее меня тут стоял? Я ещё на линейке занял!

— Морозов! Не наглей!

— Я первый пришёл! - раздался голос Шилова, натужный, с хрипотцой.

— Ничего ты не первый!

Спор разгорался, голоса накладывались друг на друга, и Лёша почувствовал, как у него начинает звенеть в висках. Он хотел зажать уши, но не стал. Стыдно.

И тут дверь кабинета открылась.

В проёме показалась лысеющая макушка. Мужчина, немолодой, в очках на кончике носа, оглядел толпу поверх стёкол. Голос у него был низкий, мягкий:

— Ну, чего шумите? Как воробьи, чесс слово. Кто первый, кто последний, всё одно всех посмотрю.

Он ткнул пальцем в Витьку Шилова, стоявшего ближе всех к двери:

— Ну, ты, парень. Заходи.

Шилов шагнул вперёд. Лёша не понял, что случилось, просто увидел, как Дима, который стоял в стороне, ловко нырнул под локоть Шилова, обогнул девочку с косичками, та ахнула, и Морозов влетел в кабинет первым, даже не коснувшись косяка.

— А ну! - крикнул Шилов, но было поздно. Дверь за Димой закрылась.

Анастасия Игоревна, которая стояла сбоку с папкой под мышкой, спохватилась, засуетилась.

— Ребята! Ребята, ну что вы! - Она попыталась протиснуться между детьми, папка её зацепилась за чей-то локоть, выпала и шлёпнулась на пол. — Ой! - Она нагнулась, подхватила бумаги, наконец, пробралась к двери и вошла следом за Димой. Вышла уже без папки, только прижимала к себе пустые руки, растерянно оглядывая толпу.

Через минуты две дверь снова открылась, и оттуда вылетел Морозов, раскрасневшийся, довольный, с сияющими глазами.

— Всё, я готов! - объявил он громко. - Дядя Вова сказал «Хоть в космос!»

— Димка! А ну! - донеслось из кабинета. — Не бахвалься! Следующий!

Дима подмигнул Шилову, который стоял в дверях с кислым лицом:

— А давай, Шилов, ты!

Шилов буркнул что-то недовольное, сквозь зубы, и шагнул в кабинет.

Потом был Серёжа Комаров. Он вышел быстро, спокойный, только поправил галстук на ходу.

— Ну что? - спросил его Дима, уже успевший пристроиться у окна.

— Нормально, - сказал Комаров. — Всё хорошо.

— А чего сказал?

— Сказал, - Серёжа пожал плечом, — что здоров.

Потом был Ваня Ширяев. Он вылетел из кабинета с сияющими глазами, распахнутыми на пол-лица.

— Дядя Вова сказал, я вырос на два сантиметра!

— Врёт он всё! - засмеялся Дима

Потом Костя Гусев каким-то образом просочился перед тремя девчонками, лениво шагнул вперёд, плечом чуть отодвинул Аллу, и та только ахнула.

— Гусев! Ты чего? - возмутилась она.

— А ты не зевай, - буркнул Костя и скрылся за дверью.

Алла фыркнула, поправила бант и отвернулась.

Лёша не решался подойти ближе к двери. Так почти весь отряд перед ним и прошел. А он всё стоял.

Наконец дверь кабинета открылась снова, и дядя Вова выглянул в коридор. Он посмотрел на оставшихся и кивнул на Лёшу.

— Заходи, не топчись у порога. - и скрылся за дверью.

Лёша шагнул вперёд. Но остановился, обернулся. Тот мальчик так и стоял у стены. Остались только они двое. Может, уступить? В знак благодарности. Лёша открыл рот, хотел сказать: «Иди ты, я подожду».

— Иди. - отрезал мальчик.

Лёша переступил порог, и дверь за ним закрылась с глухим щелчком. Шум коридора сразу стих.

Кабинет был маленький, белый, и пахло здесь так же, как в московской поликлинике на Сокольниках, куда мама водила его каждую осень и каждую весну. Лёша зажмурился на секунду, и перед глазами всплыл длинный коридор с зелёной краской на стенах, очередь, где всегда сидели одинаково усталые тётки. А потом кабинет, белый халат, холодный фонендоскоп. «Раздевайтесь, молодой человек». Он открыл глаза. Нет, здесь всё-таки как-то уютнее. Занавески жёлтые, с кружевным низом, и герань на подоконнике

Дядя Вова не был похож на врача из московской поликлиники. Там все то «Сергей Павлович», то «Анатолий Дмитриевич». А тут какой, скажем «Владимир Юрьевич»? Не-е-ет. Дядя Вова был круглый, усатый, с лысеющей макушкой и маленькими живыми глазами, которые смотрели на мир с хитринкой. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, а верхняя пуговица расстёгнута. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и читал те самые выписки из медкарточек, что принесла Анастасия Игоревна. Такие давали в поликлинике, когда ребёнок сдавал анализы перед поездкой. Мама показывала ему эту бумажку, говорила: «Всё в порядке, Лёшенька, всё хорошо».

— Ну, проходи, проходи. - Голос мягкий, певучий, с южным протягом. — Не топчись у порога.

— Здрасте... - Лёша шагнул вперёд.

— Садись-ка на кушетку.

Лёша сел. Дерматин под ним скрипнул. В поликлинике кушетки скрипели точно так же.

— Ле-ебеде-ев А-лек-се-ей, - прочитал Дядя Вова, чуть растягивая гласные. — Двенадцать лет. Мос-ква. - Он поднял глаза. — Тебя как кличут-то? В отряде. Лёша? Али Лёха?

— Лёша.

Пока его звали в основном только по фамилии.

— А я гляжу... - дядя Вова чуть наклонил голову, прищурился. — Бледненький ты, парень. Как самочувствие? Не укачало в дороге?

— Нет, - ответил Лёша. Голос прозвучал глухо. Он кашлянул, прочистил горло.

— Спишь хорошо? Аппетит как?

— Да... - Лёша замялся, посмотрел в пол. На линолеуме виднелась трещина, тёмная, извилистая. — Нормально.

Дядя Вова поднялся из-за стола, подошёл к весам, поправил гирьку, сдул с платформы пылинку.

— Ну-ка, Лёша, становись сюда. Поглядим, сколько ты весишь и какой у нас рост.

Лёша встал на платформу. Весы качнулись, стрелка дрогнула, замерла. Он смотрел на неё, и внутри заныло. В поликлинике он всегда боялся этих цифр. То мало, то много. Мама вздыхала, качала головой.

Дядя Вова наклонился, прищурился, подвигал гирьку. Металл звякнул, стрелка качнулась ещё раз.

— Так-так-так... - протянул он. — Тридцать три. Маловато, конечно. Ну ничего, тут наберешь. В столовой-то кормят, м-м... - Он выпрямился, взял деревянную планку-ростомер. — А ну, встань ровно, не горбись.

Лёша выпрямился, втянул живот. Ростомер коснулся головы.

— Сто сорок семь.

Он вернулся к столу, записал цифры в карточку, потом повернулся к Лёше, остановился напротив, склонил голову набок.

— Раздевайся до пояса. Послушаем тебя

Лёша стащил рубашку. Спину обдало прохладой, и он поёжился. Дядя Вова приложил фонендоскоп к его груди, тот был чуть тёплым, словно он грел его в руках.

— Дыши. Не дыши. Ишо раз.

Лёша дышал как сказали.

Ребята до него быстро выходили: Шилов, Комаров, Ширяев. А Лёша стоит тут, а дядя Вова и слушал, и слушал, и молчал.

Наконец он убрал трубку.

— А сердце-то у тебя, Лёша, - сказал он, и голос его стал тише, — тарахтит, как мотоцикл. Часто бьётся.

Лёша замер. Сердце? Мама говорила: «Главное, чтобы сердце не пострадало». Врачи тогда качали головами, говорили что-то про миокард, про нагрузку, про то, что надо беречься. И вдруг сейчас «тарахтит, как мотоцикл».

— А что... - начал он, и голос его сорвался. — А что с ним?

— Да не боись, хлопчик. Сердце у тебя хорошее. Просто бьётся часто. Нервы, значить. Ты у нас мальчик впечатлительный, я вижу. Я тоже в твои годы перед любым врачом трясся, как осиновый лист. А потом ничего, привык. Теперь вот, сам врачом стал.

Лёша выдохнул. В груди отпустило.

Дядя Вова провел пальцами по Лёшиной спине, осторожно, но внимательно, заглядывая в складки кожи, проверяя, нет ли сыпи, покраснений или чего-то ещё.

— Ну, спина чистая. - Он подвинулся, осмотрел плечи, руки. — Тут тоже чисто. Голову наклони. Ну, тут порядок, кожа чистая, сыпи нет. - Он провёл пальцами по голове Лёши, раздвигая волосы, проверяя у корней. — И голова чистая. Вши не водим, значить.

Он хлопнул Лёшу по плечу, и ладонь у него была тёплая, чуть шершавая.

— Одевайся, парень. Всё у тебя хорошо.

Лёша натянул рубашку, чувствуя, как внутри постепенно отпускает, как уходит напряжение, которое сжимало грудь с самого порога.

— Давайте глянем, - сказал дядя Вова и взял деревянный шпатель. — Рот открой.

Лёша послушно открыл рот. Шпатель скользнул по языку и мальчик чуть дернулся назад.

— А-а, - сказал дядя Вова, заглядывая. — Так-так-так... Бывает, что горло болит?

— Бывает, - сказал Лёша, когда мужчина убрал шпатель. Во рту остался неприятный привкус.

— Часто?

— Ну... раньше часто.

— Ага. Ангины были? Тонзиллит?

— Да.

— Ну, ничего. В лагере воздух чистый, не то шо в Москве. Лес, хвоя, речка... Авось поправишься.- Он поднял глаза и улыбнулся. — Ты, Лёша, главное, не переохлаждайся. В речку без разрешения не лезь. А то знаю я вас!

Лёша кивнул.

Дядя Вова снова посмотрел в бумаги, и его лицо стало серьёзным. Он поднял глаза, и взгляд его был уже другим, внимательным, чуть настороженным.

— А ещё я тут в твоей карточке глянул. В семь лет-то....

Лёша замер. Комната стала тесной.

Дядя Вова помолчал. В его глазах не было любопытства, только тепло и что-то похожее на уважение.

Лёша смотрел в пол. Пять лет прошло, а он всё помнил. Белый потолок. Капельницу. Мамины руки, горячие, сухие, они держали его за пальцы и не отпускали. И как врачи качали головами и говорили: «будем надеяться». «Будем надеяться».

— Я запишу, - сказал дядя Вова, вырывая его из воспоминаний. — Группа подготовительная, значит. Петру Ильичу скажу, чтоб на физзарядке тебя не нагружали. И на соревнованиях тоже. - Он помолчал. — А что, парень, колени у тебя не ноют? Бывает, к дождю?

Лёша поднял голову, удивлённый.

— Бывает. Откуда вы знаете?

— А я-то зна-а-ю, - протянул дядя Вова, и в глазах его мелькнула хитринка. — У меня у самого таке. Погода меняется, вот тут, - он постучал себя по колену, — и начинает крутить. Старые болячки, значить. - Он вздохнул. - Ты, Лёша, к себе внимательней будь.

— А можно... - он запнулся. — Можно не говорить всем?

Дядя Вова посмотрел на него долго и внимательно. Потом улыбнулся.

— Ладно. Скажу только Петру Ильичу. И то что ты устаёшь быстрее других. И что к погоде ты чувствительный.

— Спасибо

— Ну, иди, иди. А то там твой Морозов уже, поди, на ушах стоит. Скажи ему, чтоб не буянил у меня тут!

Лёша улыбнулся.

— Хорошо.

Он вышел в коридор. Дима стоял у зеркала, поправлял галстук, в зеркале отразилось его лицо, сосредоточенное, с высунутым языком. Никто не разбежался только потому что Анастасия Игоревна стояла прямо у двери и смотрела на всех укоризненно. Не сбивать же её с ног, в самом деле.

— Ну чего так долго? Я уж думал, он тебя в изолятор положил!

— Нет. Просто поговорили.

— О чём?

— Так. Прививки в выписке искали.

Из медпункта они вышли вместе. На крыльце Лёша остановился. Солнце ударило в глаза, и он прищурился, поднял ладонь козырьком.

— Ну чего встал? - Дима дёрнул его за рукав, и ткань натянулась у плеча. — Пошли, сейчас сбор начнётся. А я командир, должен быть впереди.

— Ты ещё не командир, - сказал Лёша, опуская руку.

— Буду. - Дима усмехнулся, и в голосе его зазвенела уверенность. — Вот увидишь!

Они пошли по дорожке к корпусу. Лёша чувствовал, как на спине, под рубашкой, выступила испарина. Солнце уже припекало

— Слышь, Лебедев, - сказал Дима, понизив голос, и Лёша услышал, как он перешёл на почти заговорщицкий шёпот. — А ты за кого будешь голосовать?

— В смысле?

— Ну, когда командира выбирать будут.

Лёша помолчал. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается, не хотелось обижать Диму, но и врать не хотелось тоже.

— Я не знаю, - сказал он честно. — Посмотрю.

— Посмотрит он! - фыркнул Дима, и голос его стал громче, насмешливее. — Тут смотреть нечего! За меня голосуй. Посмотришь, все за меня будут!

Лёша поднял глаза.

— И Лиза?

Дима остановился. Повернулся, и Лёша увидел, как дёрнулась его щека.

— Ну зачем ты про неё?! - Голос его сорвался на раздражение. — Не порти настроение перед радостным событием, Лебедев. Куда она денется, как двадцать девять рук за меня поднимутся!

Он резко развернулся и зашагал быстрее. Лёша едва поспевал за ним.

Подошли к корпусу. На крыльце уже толпились ребята, кто-то сидел на ступеньках, кто-то стоял, прислонившись к стене. Анастасия Игоревна стояла у двери и пересчитывала всех взглядом.

— Третий отряд, проходим в отрядную комнату!

— Ну, Митька, сейчас начнётся представление.

— Какое представление? - спросил Лёша.

— А такое, - Костя усмехнулся, когда Дима снова ринулся вперёд, расталкивая локтями зазевавшихся. — Как он командиром себя изображать будет. Видал я это в прошлом годе. Тоже командиром был, тоже строил из себя... - Он не договорил, махнул рукой. — Ладно, пошли.

Отрядная комната находилась на первом этаже, в конце коридора. Большая меловая доска на стене и высокие окна с широкими подоконниками. По середине стояли деревянные скамейки. У стены с доской стоял простой стол, накрытый клеёнкой, и стул для вожатой. Солнце падало на пол широкими золотыми полосами, и в воздухе танцевали пылинки.

Кто-то сразу занял скамейки у окна, кто-то забрался на подоконник. Шум стоял такой, что Анастасия Игоревна три раза хлопнула в ладоши, прежде чем её услышали.

— Третий отряд! - крикнула она. — Прошу тишины! Рассаживайтесь, пожалуйста!

Дима, конечно, сразу занял место на подоконнике, повыше, чтобы его все видели. Он сидел, закинув ногу на ногу, и оглядывал комнату хозяйским взглядом, поглаживая галстук. Солнце падало ему на лицо, и он прищурился, но с места не слез.

Лёша пристроился на скамейке во втором ряду, между Серёжей Комаровым и Витькой Шиловым. Скамейка была жёсткая, и он почувствовал, как дерево впивается в бёдра. Рядом с ними стоял Ваня Ширяев, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел в потолок. Костя занял место в углу, закинул ногу на ногу и принялся сосредоточенно ковырять в зубах, сначала указательным пальцем, потом мизинцем. Лиза села рядом с Аллой Худяковой, которая уже достала зеркальце и поправляла бант, съехавший набок. Зеркальце блеснуло на солнце, и Лёша зажмурился.

— Так, — Настя подошла к столу — Сперва название отряда. Предложения?

— «Спутник-3»! - крикнул Шилов.

— Скучно! - отозвалась Алла. — Надо что-то красивое. «Бригантина», например.

— «Бригантина» у старших! - возразил кто-то.

— А «Красные галстуки»? Мы же пионеры!

Алла фыркнула:

— Ой, Мальцев, ну ты и придумал!

— А что не так?

— Красные галстуки, серые шинели!

Зашумели, заспорили. Кто-то кричал «Соколы», кто-то «Факел», кто-то «Дружба». Лёша сидел и слушал, как голоса перекрывают друг друга, как скрипят скамейки.

— Раз лагерь «Спутник», пусть будет «Альтаир», - предложил кто-то с первого ряда.

— Это ещё что такое?

— Звезда такая, - ответил мальчишка. — Двенадцатая по яркости звезда на небе.

— А давайте!

— Я за!

— И я!

Поднялось много рук. Настя кивнула.

— Теперь девиз. Предложения?

— «Один за всех и все за одного»!

— Это у мушкетёров!

— А какая разница? Хороший девиз!

— «Когда освоим звёздный мир, светить нам будет Альтаир!» - предложил тот же мальчишка, что и название.

— Опять ты со своим... Ал... Алита...

— Альтаир.

— Во-во!

— Зато к названию подходит! Выучишь!

Настя улыбнулась.

— Кто за?

Руки поднялись почти у всех. Лёша тоже поднял. Он не знал, какой ещё девиз можно придумать.

— Принято, - сказала вожатая. — Теперь актив.

И тут началось самое интересное. Все зашевелились, заговорили, заулыбались. Лёша почувствовал, как скамейка под ним заходила ходуном - кто-то сзади начал трясти ногой.

— Командира надо выбрать! - крикнул Витька Шилов, привставая. — Морозов!

— Да, Морозов! - подхватили остальные. — Он умеет!

— Он всех построит!

Дима, сидевший на подоконнике, изобразил смущение. Он опустил голову, поправил галстук и сказал с притворной скромностью:

— Ну, ребята, не надо... Может, кого получше...

— Лучше тебя нет! - крикнул кто-то из задних рядов. — Ты ж у нас бывалый!

— Игоревна без тебя потеряется!

— Ну, если вы так настаиваете... - Дима развёл руками, и на его лице расплылась широкая улыбка.

Лёша улыбнулся. Он знал, что Дима ждал этого момента. Что он весь день ходил с таким видом, будто уже командир. И вот его выбрали.

— Я за Морозова не голосую.

В комнате стало так тихо, что у Лёши даже в ушах зазвенело. Все голову разом, как по команде, повернулись к говорящему.

Женя Соколов сидел на скамейке, сложив руки на коленях, и смотрел на вожатую.

— Почему? - спросила Анастасия Игоревна. Она выглядела растерянной. Всё так хорошо шло.

— Потому что Морозов и так командует, - сказал Женя. — И будет командовать, даже если его не выберут. Зачем тогда выборы?

Лёша почувствовал, как у него похолодело в животе. Он глянул на Диму. Тот сидел на подоконнике и смотрел на Женю так, будто увидел его в первый раз. Пальцы его сжали край подоконника.

— А кто, по-твоему, должен быть командиром? - спросил Дима, и голос его был колючим, как наждак.

— Ты хороший командир, Морозов. Я не спорю. - Он помолчал, и пауза была естественной, обдуманной. Не спешил с ответом. Поправил выбившуюся темную прядь. — Просто выборы должны быть не для галочки. Если мы выбираем, значит, у нас есть выбор.

— И кого ты предлагаешь? - спросил Дима. В голосе его дрогнула едва заметная сталь.

— Себя, - сказал Женя. — Я предлагаю себя.

По комнате пробежал шёпот. Скамейки скрипнули, кто-то подался вперёд.

— Ты серьёзно? - спросил мальчишка с веснушками, сидевший через ряд. Он даже привстал на скамейке, и глаза его округлились. — Жень, ты чего? Ты же не лезешь обычно!

— Я и не лезу, - Женя чуть повернул голову в его сторону. — Я просто говорю. Я считаю, что справлюсь. Но если вы выберете Морозова я не обижусь. Я просто хочу, чтобы это был настоящий выбор.

— А если мы выберем тебя?

— Тогда я буду командиром, -просто сказал Женя.

Лёша смотрел на него, раскрыв рот. Он никогда не видел, чтобы кто-то так спокойно и прямо заявлял о себе. И от этого его слова звучали тяжелее, чем Димины.

— Ну, - Анастасия Игоревна растерянно переводила взгляд с Жени на Диму и обратно. — Давайте голосовать... Кто за Морозова?

Поднялось больше двадцати рук. Дима выдохнул, плечи его чуть опустились.

— Кто за Соколова?

Женя спокойно поднял руку. Потом, через секунду, Лёша увидел, как руку поднял Андрей Мальцев. Потом Лиза Минаева. Поднял руку ещё один мальчишка, которого Лёша не знал. Всего четыре руки.

— Командир - Морозов, - объявила Настя.

Дима снова улыбнулся, но улыбка была натянутой.

— Что ж, - сказал Женя, опуская руку. Он не выглядел расстроенным. — Безусловно, ты заслужил, Морозов. Ты умеешь быть лидером. - Он чуть склонил голову. — Просто помни: мы тебя выбирали. Это кое-что значит. Мой отец всегда говорил, «Завоевать авторитет легче, чем его сохранить».

Лёша видел, как Дима переваривает услышанное. Брови его нахмурились, губы сжались в нитку, он явно хотел сказать что-то резкое, но сдержался. И вдруг кивнул.

— Ладно, - сказал он. — Принято.

Он повернулся к остальным, поправил галстук и поднял голову.

— Всё, ребята. Командир я. Так что слушаться меня!

— Редколлегия, - Настя постаралась вернуть себе вожатский тон. — Андрей Мальцев, ты как? Справишься?

Андрей кивнул, но ничего не сказал. Только сложил руки на коленях, как Женя.

— И ещё один, - Настя обвела взглядом комнату. — Кто умеет писать стихи? Рассказы, может?

Лёша почувствовал, как у него пересохло в горле. Он опустил голову, уставился в пол, на старые доски с вытертым лаком. Только бы не заметили. Только бы не назвали.

— Лебедев! - выкрикнул Дима, и голос его зазвенел. — Лебедев стихи читал!

— Да, он у костра, так здорово!

Лёша покраснел до корней волос. Он почувствовал, как уши начинают гореть, как ладони становятся влажными. Пальцы сами собой нашли пуговицу на рубашке и принялись крутить её.

— Я... - начал он, но голос его сорвался на шёпот.

— Лебедев, давай! - крикнул кто-то сзади. — Ты же умеешь! Мы слышали!

— Я не умею, - сказал Лёша, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. Он поднял глаза, увидел, что все смотрят на него, и снова опустил. — Это были не мои стихи.

— А свои? Свои есть?

Лёша замер. Были. Три тетрадных листка, спрятанные на дне чемодана, под книгами. Он никому их не показывал. Даже маме.

— Есть, - выдавил он, и сразу прикусил язык. Ну опять, ну зачем. Он почувствовал, как кровь прилила к щекам, и они стали горячими.

— Ну вот видишь! - Дима хлопнул в ладоши. — Значит, будешь у нас поэтом!

— Я не могу, - сказал Лёша, чувствуя, как внутри всё сжимается, как в груди становится тесно. — Я не хочу. Это же... это же ответственность. Стихи писать для всех. А если не получатся?

— Получатся! - крикнула Алла. — Мы же слышали!

— Это были не мои стихи! - повторил Лёша, и голос его дрогнул. — Я не знаю, смогу ли...

— Давай, Лебедев! Мы тебе поможем!

— Андрей рисовать будет, а ты стихи писать! - сказал Дима, и в голосе его зазвучали командные нотки.

— А если я ничего не напишу? Если не получится?

— Получится, - сказал вдруг Андрей Мальцев, поднимая голову.

Лёша перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на Диму, тот улыбался, как будто уже всё решил.

— Давай, Лёш, - тихо сказал Серёжа Комаров, сидевший рядом. — У нас же никто больше не умеет.

Лёша сжал кулаки. Внутри всё дрожало. Он не хотел. Он правда не хотел. Но они все смотрели на него, ждали, улыбались, и от этого становилось только страшнее. А ещё страшнее было сказать «нет».

— Я попробую, - сказал он. И удивился сам себе. Голос его был тихим, но в комнате стало слышно каждое слово.

— Принято, - улыбнулась Настя. — Редколлегия: Андрей Мальцев и Алексей Лебедев.

Отряд зааплодировал. Лёша почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно колючее. Тёплое оттого что его заметили. Колючее оттого что теперь придётся писать. Для всех. На всеобщее обозрение.

Когда сбор закончился и ребята начали расходиться, Лёша остался сидеть на скамейке. Ноги не слушались.

Дима выбежал вслед за Женей, и Лёша только успел заметить, как он перехватывает Соколова под локоть

— Лебедев.

Он поднял голову. Перед ним стояла Лиза Минаева. Она скрестила руки на груди и смотрела на него с лёгкой насмешкой, бровь приподнята, губы чуть кривятся.

— Ты чего?

— Я смотрю на тебя и удивляюсь, - сказала Лиза. — Ты же не хотел. Я видела. Ты весь сжался, когда тебя назвали. Даже покраснел. - Она усмехнулась. — А потом раз, и согласился.

— Я не... - начал Лёша, но она перебила.

— Нет, ты хотел сказать «нет». Я видела. - Она качнула головой, и хвостики её качнулись в такт. — Почему ты согласился?

— Ну... - он вздохнул. — Они же просили.

— И всё? - Лиза приподняла бровь. — Они попросили, и ты согласился? А если бы попросили тебя спрыгнуть с крыши?

— Зачем с крыши? - удивился Лёша.

— Да не знаю. - Она пожала плечами, и движение это было резким, отрывистым. — Просто ты такой... какой-то удобный. Скажут «делай» - сделаешь. Скажут «пиши» - напишешь. Странный ты, Лебедев. - Она покачала головой, и хвостики снова качнулись. — Ты не умеешь отказывать. А в лагере это опасно.

— Почему?

— Потому что здесь быстро становится понятно, кто соглашается на всё. И те, кто поумнее, этим пользуются. - Она посмотрела на него внимательно. — Морозов не плохой. Но он привык командовать. И он будет говорить тебе, что делать. И ты будешь делать.

— А ты? Ты умеешь?

— Я умею, - сказала Лиза, и в голосе её послышалась сталь.

— И ты всегда говоришь, что думаешь?

— Всегда. И за это меня не любят. Но тебя, Лебедев, любить будут. Потому что ты удобный. С тобой легко.

— Это плохо?

— Это не хорошо и не плохо. Это просто опасно. Потому что однажды тебя попросят о чём-то, чего ты совсем не хочешь делать. И ты согласишься. А потом будешь жалеть. И будет поздно.

— Но стихи у тебя, наверное, хорошие, - сказала она, уже отходя. — Я их прочитаю, когда ты напишешь. Только если они будут плохие - я скажу.

Лёша посмотрел ей вслед и солнечный свет падал ей на плечи.