Глава 2. Контракт и тишина

Я никогда не думал, что мой шахтерский опыт пригодится в таких условиях. Когда закрыли последнюю легальную шахту у нас в регионе, я остался один на один с долгами. Поэтому, когда хмурый тип в дорогом сером костюме предложил мне «специфическую подземную работу по профилю» с окладом, превышающим мой годовой заработок, я не раздумывал.

Условия были жесткими, на грани паранойи.

Каждое утро нас, бригаду из восьми человек, собирали на окраине безымянного городка. Сажали в закрытый фургон без окон. Мобильники, часы, даже обручальные кольца отбирали на входе. Но самым диким было то, что происходило на месте. Перед тем как открыть двери фургона, нам наглухо завязывали глаза плотными черными повязками.

— Шаг вперед. Спокойно, держись за поручень, — командовал конвоир одним и тем же сухим металлическим голосом.

Нас вели под руки. Я чувствовал, как мы заходим в клеть подъемника. Скрежет тросов, легкость в теле от резкого падения — мы спускались глубоко. Очень глубоко. Повязки с нас снимали только в зоне работ.

А мы строили нечто грандиозное. Это не было похоже на обычную шахту. Я, как опытный проходчик, сразу оценил масштаб: огромные залы, стены, укрепленные сверхпрочными композитами, двойная гидроизоляция, массивные гермозатворы, способные выдержать прямой ядерный удар. Мы монтировали огромные стеллажи и ячеистые структуры. Хранилище. Но что там будут хранить — никто не говорил. Общаться между собой запрещалось под угрозой немедленного расторжения контракта без выплаты. За нами постоянно наблюдали молчаливые люди в сером камуфляже без шевронов, с короткими автоматами.

От скуки, монотонности и этой давящей секретности я начал считать. Считать все, что можно.

Когда вечером нас уводили обратно, повязки снова возвращались на глаза. И я считал шаги. От рабочего горизонта до подъемника.

«Один, два, три...» — отсчитывал я про себя, ковыляя вслепую в цепочке таких же безмолвных работяг.

«...Двадцать один, двадцать два». Поворот налево. Я всегда четко фиксировал этот наклон тела.

«...Сорок пять». Поворот направо. Здесь всегда пахло сырым бетоном и стерильной чистотой, будто воздух гнали через мощные медицинские фильтры. Я знал этот маршрут наизусть. Три месяца, день за днем. Тоннель эвакуации, ведущий к резервному подъемнику.

Сегодня был последний день контракта. В кармане рабочей куртки лежала расчетная пластиковая карта. Я уже предвкушал, как вернусь домой, закрою кредиты и обниму жену.

Нас вели обратно. Повязка привычно давила на переносицу.

«Один, два... двадцать один, двадцать два». Поворот налево. Я наклонил корпус, ожидая привычного продолжения.

Но после сорок пятого шага поворота направо не последовало. Мы продолжали идти прямо. Пол под ногами изменился — вместо привычной шершавой стяжки пошел абсолютно гладкий, наливной бетон. Воздух здесь был значительно холоднее, и в нем отчетливо доминировал запах технической химии и свежего машинного масла.

«Нас ведут другим путем», — мгновенно сообразил я. Внутри шевельнулся липкий, холодный страх. Зачем менять маршрут в самый последний день?

Конвой шел молча. Шаги их тяжелых ботинок эхом отдавались от стен, которые казались более узкими. Я напряг слух.

Впереди, буквально в десяти метрах, раздался резкий, сухой металлический лязг.

Металлический, короткий, сухой. Так лязгает затвор, когда его передергивают. Только громче. Механический. Нечеловеческий. Звук идет сверху, из темноты под потолком.

Я знаю этот звук. Не слышал никогда, но знаю. Так звучит смерть, которая ждала тебя всю жизнь.

Тело вспоминает быстрее головы. Двадцать лет под землей учат одному: когда крепь трещит — падай.
Я падаю. Влево, в нишу для кабеля, которую приметил семь шагов назад.

Секунда.
Воздух над моей головой превращается в кисель. Тяжелый, горячий. Звук — как будто тысячи ос проносятся мимо. Визг рикошетов от бетона.

И крик. Не человеческий. Так кричит мясо, когда его рвут.

Человеческих криков почти не было — автоматическая система работала слишком быстро и эффективно, зачищая свидетелей.

Я сжался в комок, притиснувшись к углу стены, молясь, чтобы датчик движения турели не зафиксировал мое живое, тяжело дышащее тело среди этого внезапного подземного ада.