Глава 2.

Тайлер

Я давно не помню, каково это — быть по-настоящему не свободным. Меня называют заключённым. Но я здесь не по приговору.

Разница в том, что они — заключённые, а я — тот, кому удобно быть здесь.

На воле слишком шумно. Там слишком много желающих отомстить, стрельнуть в спину, шепнуть что-то в ухо судье. А тут — порядок. Камера с закрытой дверью и открытым интернетом. Связь идёт через людей, которых я поставил сам.

Здесь я вне досягаемости.
И при этом — управляю теми, кто снаружи.

У меня есть всё, что нужно. Деньги. Информация. Люди.
У каждого судьи, у каждого министра, у каждого из этих сукиных сынов в кабинетах — скелеты в шкафу. И я держу ключи от этих шкафов.

Телефон? У меня их три. Один — для грязных дел. Второй — для бизнеса. Третий включаю, когда мне просто скучно.

Поэтому весь южный сектор — под моей рукой.

Меня тут боятся. Даже те, кто носят форму. Особенно они. А если кто-то забывает, я напоминаю быстро. Кровь на полу смывается за пять минут. Страх — держится месяцами.

Когда ты держишь систему за яйца, тебе позволено многое. Даже выбирать, кто будет работать в южном крыле.
Именно поэтому она здесь.

Медсестра.
Тонкая, хрупкая, нежная, и до чертиков красива. Такая, которая боится дышать слишком громко, чтоб не потревожить воздух.
Я увидел её впервые — и просто замер. Да, я так не делаю. Я не про «ах, какая женщина», и вся эта романтичная муть. Но в ней было что-то, что меня раздражало и заводило одновременно. Невинность. Чистота. Та самая наивность, которую в этом месте обычно отшибают сапогом за первые сутки.

Она вошла — и на ней будто было написано «меня ещё никто не трогал».

Глаза как у зверька перед капканом. Маленькие плечи, маленькие руки, кожа белая.
Слишком белая для этого места.

И я понял: если не я её заберу — кто-нибудь другой попытается. А мне это не нравится.

Но я смотрел не только в глаза. Я видел всё.

Тонкая талия, как будто создана для того, чтобы я мог обхватить её одной рукой.
Бёдра — мягкие, округлые. Такие, что хочется поставить след от пальцев. Не чтобы причинить боль — а чтобы остался след. Грудь под формой — налитая, тяжёлая, идеальна для моих ладоней.

Маленькая с виду, но с формами, от которых мужчины теряют самоконтроль.

Она двигалась неловко, чуть скованно. Как будто сама стесняться своей женственности. Это ещё больше разогревает.

Когда она брала кровь — я молчал. Но наблюдал. Её пальцы коснулись моей руки — лёгкие, почти неуверенные. Я сдвинул мизинцем. Чуть, и почувствовал, как её рука дёрнулась.

Она возбудилась, я сразу заметил это. Птичка не поняла сама, но тело сдало её с потрохами. Грудь приподнялась. Щёки порозовели. Бёдра сжались, напряглись.

Маленькая, глупенькая... и уже моя.

А потом она оступилась.
Я поймал её. И понял, что если хоть один ублюдок из этого блока посмотрит на неё хоть раз, хоть мысль допустит — я сверну ему голову.

Я не сразу понял, что хочу её.
Не как тело. Как собственность. Как часть, которую никто не тронет. Никогда.

Она не понимает, во что влезла. Её наивность... обостряет голод. С ней не хочется играть. Её хочется забрать себе. Так, чтобы никто и никогда даже не вспомнил, какой у неё голос.

Я не привык к таким желаниям.

Но, похоже, теперь мне плевать.

После этого я отдал приказ. Кадровая перестановка. Мол, на юг нужна дополнительная медподдержка. Именно туда, где я.

Теперь она здесь. Под боком. В поле зрения. Под моим контролем.

Но мне этого мало.

Сегодня я выберу пару идиотов и устрою драку. Достаточно жёсткую, чтобы разбить губу и поднять давление. Достаточно, чтобы меня отвели в медблок.
К ней.

Она будет первой, кто тронет мою кожу. И последней, кто будет делать это без разрешения.