Глава 7 - Неучение, тьма

(перед началом главы прошу заметить что я добавила одну главу между 2 и 3, для яркости рассказа.
заранее спасибо что читаете:))

Пятнадцать секунд.

Целая вечность, уместившаяся между ударом сердца и невозможностью дышать.

Александр стоял на лестнице, вцепившись побелевшими пальцами в холодные перила, и смотрел вслед удаляющейся спине. Пятнадцать секунд он ещё верил. Пятнадцать секунд внутри теплилась глупая, отчаянная надежда: сейчас он обернётся. Сейчас улыбнётся. Скажет: «Я пошутил, идём со мной».

Но спина становилась всё меньше. Шаги затихали. А потом наверху хлопнула дверь, отрезав последнюю возможность.

Саша не заметил, когда именно перестал дышать. Воздух просто перестал существовать. Как перестало существовать всё, что было вчера. Как перестал существовать Женя — тот Женя, который обнимал его так крепко, что хрустели кости. Тот, который шептал «я тоже это чувствую».

Это был не он.

Это был кто-то другой в его теле. Чужой. Холодный. Мёртвый.

Ноги понесли Сашу сами. Он не выбирал направления — просто двигался, потому что стоять на месте было невыносимо. Ступени мелькали под ногами, один пролёт, второй, третий. Выше. Ещё выше. Подальше от этой лестницы, подальше от этих слов, подальше от людей, которые могли увидеть, как мир рушится у него внутри.

Последний этаж. Дверь на балкон.

Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Город раскинулся внизу — серый, равнодушный, огромный. Машины ползли по улицам, люди спешили по делам, солнце всё так же светило, будто ничего не случилось.

Будто внутри Саши только что не взорвалась сверхновая.

Он сделал шаг к перилам, потом ещё один. Ноги подкосились, и он сполз по стене вниз, прямо на холодный бетонный пол. Руки обхватили колени, лоб уткнулся в них, и только тогда он понял, что плачет.

Слёзы текли сами — горячие, солёные, бесконечные. Они капали на джинсы, оставляя тёмные пятна, смешивались с дыханием, которое никак не могло выровняться. Всхлипы вырывались наружу судорожно, болезненно, раздирая горло.

Почему?

Одного этого вопроса было достаточно, чтобы разорвать сердце на миллион кусков.

Почему он так резко изменился? Почему оттолкнул? Почему смотрит так, будто между ними ничего не было — будто вчерашние объятия, шёпот, тепло — всё это приснилось?

Саша сжимался всё сильнее, пытаясь удержать себя от полного распада. Но внутри уже не было ничего, что можно было удержать. Внутри была только боль — огромная, липкая, всепоглощающая.

Он просидел так весь день. До последнего звонка. До того момента, когда солнце начало клониться к закату и балкон погрузился в тень.

Всхлипы стихли не потому, что стало легче. Просто слёзы кончились. Иссякли. Как иссякла надежда.

⸻

Женя сидел в машине.

Он припарковался в дальнем углу стоянки, откуда не было видно ни входа в колледж, ни людей. Только серая стена гаража и кусок неба в лобовом стекле.

Руки лежали на руле мёртвым грузом. Он смотрел вперёд и ничего не видел.

Внутри пожирало.

Чувство было именно таким — будто огромный голодный зверь поселился в груди и рвёт внутренности острыми клыками. Каждый вдох отдавался болью. Каждая мысль об Александре — ударом ножа.

Он вспоминал его лицо на лестнице. Растерянное. Надеющееся. А потом — разбитое.

«Ну как дела, Жень?»

Всего три слова. Три слова, которые он раздавил своим ледяным «Волков, я для всех Евгений Владимирович».

Женя ударил ладонями по рулю. Раз. Другой. Третий. Боль в ладонях немного отрезвляла, но не спасала от главного — от ненависти к самому себе.

Он ненавидел свой голос, которым это сказал. Свою спину, которая не обернулась. Свои ноги, которые унесли его прочь. Своё малодушие, свой страх, свою чёртову правильность, которая убила единственное настоящее, что было в его жизни за последние годы.

Он ненавидел директора. Ненавидел камеру. Ненавидел правила, которые важнее чувств.

Но больше всего — себя. Потому что выбор сделал он. Он выбрал работу. Репутацию. Безопасность.

И потерял всё.

Женя закрыл глаза и впервые за многие годы позволил себе заплакать. Беззвучно, сжав челюсти так, что скулы заболели, он плакал в пустой машине, и слёзы катились по щекам, падали на рубашку, и ничего не могли изменить.

⸻

Дни потянулись — серые, одинаковые, бесконечные.

Женя уходил от Саши с упорством, которое сам в себе ненавидел. В коридорах он менял траекторию, замечая его издалека. На переменах уходил в учительскую. На парах у дизайнеров смотрел в журнал, в доску, в окно — куда угодно, только не в его сторону.

Он знал, что Саша смотрит. Чувствовал этот взгляд кожей, затылком, каждой клеткой. Но не позволял себе ответить. Потому что если бы ответил — если бы встретился с ним глазами — всё рухнуло бы. Он бросился бы к нему, обнял, зашептал бы что-то бессвязное, и плевать на правила, на штрафы, на увольнение.

А этого нельзя.

Нельзя.

Это слово въелось в подкорку, отравляло кровь, разъедало изнутри.

⸻

Александр перестал ходить на физику.

В первый раз он просто не смог заставить себя войти в аудиторию. Ноги принесли его к дверям, сердце забилось где-то в горле, но рука так и не поднялась открыть дверь. Вместо этого он развернулся и пошёл прочь. В парк. На свою скамейку, спрятанную за кустами, где никто не видел его лица.

В наушниках играла музыка. Он выбирал самые душераздирающие песни, какие только мог найти — те, где голос срывается на крик, где каждая нота пропитана болью. Они подходили его состоянию. Резонировали с тем, что творилось внутри.

Он сидел и смотрел в одну точку часами. На деревья, на небо, на бегущих собак. Ничего не замечая.

В голове прокручивались одни и те же кадры. Вот Женя улыбается ему в коридоре. Вот они сидят в кофейне, и Женя рассказывает о своём детстве. Вот он наклоняется к его уху, и мурашки бегут по коже. Вот они стоят обнявшись, и мир правильный.

А потом — лестница. Серый взгляд. Чужой голос.

«Волков, я для всех Евгений Владимирович».

Саша выдёргивал наушники, когда воспоминания становились невыносимыми. Сжимал голову руками, пытаясь удержать её от распада. Дышал глубоко, судорожно, как выброшенная на берег рыба.

Однажды вечером он достал из ящика стола старое лезвие.

Оно лежало там с незапамятных времён — тонкое, острое, опасное. Саша смотрел на него долго, очень долго. Проводил пальцем по краю, чувствуя холод металла. Потом перевернул руку, рассматривая вены на запястье — синие, пульсирующие, такие близкие.

«Одним движением, — подумал он. — И всё закончится. Боль закончится».

Но что-то остановило.

Не страх смерти. Не мысли о родителях. Что-то другое — крошечная, почти незаметная искра где-то в самой глубине, которая ещё теплилась. Которая шептала: «А вдруг? Вдруг потом станет легче?»

Саша убрал лезвие обратно в ящик. Захлопнул его. И заплакал снова — от облегчения, что не сделал этого, и от отчаяния, что вообще об этом подумал.

⸻

Две недели.

Четырнадцать дней, которые длились вечность.

Александр научился существовать в режиме автопилота. Вставать, умываться, идти в колледж, сидеть на парах, не слыша ни слова. Его одногруппница Даша была понимающей подругой, а потому относилась к нему с таким же пониманием видя что сейчас его лучше не трогать перед этим естественно попытаясь ему помочь.
Он не отсел, но был слегка молчалив почти не разговаривая с одногруппниками. Сидел один, в наушниках, смотрел в окно или рисовал в тетради. Рисунки выходили мрачными — тёмные линии, искажённые лица, пустые глаза. Он рвал их и выбрасывал, но на следующий день рисовал снова.

Всё изменилось на третьей неделе.

На паре по истории искусств им дали групповое задание на троих. Обычно они работали только с Дашей, но на этот раз преподаватель указал на обязательное количество трёх человек.

— Волков и Катина, работаете с Ильиным, у вас получится хороший проект.

Саша поднял глаза. Напротив него сидел Илья — парень с курса дизайнеров, которого он знал только в лицо. Тихий, спокойный, с вечно взлохмаченными волосами и смешливыми глазами. Однако было кое что очень заметное в Илье, это его телосложение. С первого взгляда было понятно что на его построение было потрачено не мало времени, однако всё было гормонично построено.
В прочем, они никогда не общались близко, но Саша помнил, как однажды видел его рисунки на выставке — невероятные, живые, дышащие.

— Привет, — Илья улыбнулся легко и просто. — Работаем вместе?

Саша кивнул, не найдя слов.

Они встретились после пар в библиотеке. Даша как всегда нашла с ним общий язык, хотя зная весь колледж, было удивительно что до этого они не общались. Одногруппники разложили материалы, начали обсуждать концепцию. Илья говорил увлечённо, жестикулировал, смеялся своим шуткам которым так же насмехалась Даша, поддалкивая логтем Сашу. Сам же Саша сидел и смотрел на него — и вдруг заметил, что впервые за две недели слышит не только боль.

Илья говорил о текстурах, о светотени, о том, как важно передать настроение. И в какой-то момент спросил:

— А ты что думаешь? Ты же тоже рисуешь. Я твои работы видел, они крутые.

Саша растерялся. Комплимент отозвался где-то в груди слабым, почти забытым теплом.

— Я... не знаю, — ответил он честно. — Последнее время ничего не рисую.

— Да Сашь, у тебя шикарные работы — приобняв друга добавила девушка.

— Зря, — Илья пожал плечами. — Рисование — это лучшее, что есть. Когда рисуешь, весь мир исчезает. Остаётся только лист и то, что ты хочешь сказать.

Саша посмотрел на него внимательнее.

В этих словах было что-то родное. Что-то, что он сам чувствовал когда-то — до всего. До Жени. До лестницы. До серого взгляда.

— Может, попробуешь? — Илья подвинул к нему чистый лист и простой карандаш. — Просто так. Для себя.

Саша взял карандаш. Подержал в руке, привыкая к забытому ощущению.

И провёл первую линию.