Глава 6 - Осколки
...
Директор говорил что-то ещё. Женя слышал слова, но не мог собрать их в предложения. Они рассыпались на отдельные звуки, пролетали мимо, не задевая сознания.
— ...крайне непрофессионально... — доносилось откуда-то издалека. — ...студент... — ...недопустимые отношения... — ...репутация учебного заведения...
Женя сидел напротив массивного дубового стола и смотрел в одну точку. На стене, за спиной директора, висели часы. Секундная стрелка дёргалась рывками, отсчитывая время, которое только что разделилось на «до» и «после».
— Вы меня слышите, Евгений Владимирович?
Он перевёл взгляд на директора. Пожилой мужчина с усталыми глазами смотрел на него с тяжёлым сожалением. Они были знакомы много лет. Уважали друг друга. И это делало происходящее ещё невыносимее.
— Слышу, — ответил Женя. Голос прозвучал чужо, сухо, будто принадлежал не ему.
— Я не буду инициировать полное увольнение, — директор вздохнул, потёр переносицу. — Учитывая ваш вклад, вашу репутацию... Но дисциплинарное взыскание и штраф — это обязательно. И если что-то подобное повторится, даже намёк — я не смогу вас защитить.
Штраф.
Взыскание.
Слова падали тяжёлыми камнями, заваливая выход.
— Запись я удалил, — добавил директор тише. — Никто, кроме меня, её не видел. Но Евгений Владимирович... — он поднял глаза, и в них была усталая мудрость человека, видевшего многое. — Вы же взрослый человек. Он — студент. Это не просто нарушение. Это... нельзя. Понимаете? Совсем нельзя.
Женя кивнул. Механически. Без выражения.
Потом встал. Вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, отрезав кусок жизни, в которой ещё утром было тепло, солнце и глупая, счастливая улыбка Александра.
Коридор был пуст. Женя дошёл до окна, упёрся руками в подоконник и посмотрел вниз, во двор, где студенты курили, смеялись, жили обычной жизнью.
В груди что-то рухнуло.
Он думал, что вчерашний вечер был началом. Началом чего-то настоящего, тёплого, возможно — единственного. Он чувствовал это объятие, этот отчаянный взгляд, эти слова — «только я пренадлежу тебе» — и позволил себе поверить, что можно. Что для него, для них, правила могут стать чуть мягче. Что любовь важнее формальностей.
Розовые очки, в которых он смотрел на мир последние недели, разбились вдребезги.
Их переехал КамАЗ. Тяжёлый, беспощадный, из железа и бетона — под названием реальность.
Он вспомнил камеру на задней стене колледжа. Тот дурацкий угол обзора, про который все забывали. Тот самый, который засёк их вчера — не на территории? Или всё-таки на территории? Какая теперь разница. Директор сказал — достаточно, чтобы понять.
Женя закрыл глаза.
Внутри разрасталась пустота. Холодная, липкая, как осенний туман. Он представлял будущее — и не видел в нём ничего. Только серые будни, только осторожность, только бесконечное «нельзя», вырезанное на сердце канцелярским ножом.
Он не мог потерять работу. Не мог потерять репутацию. Не мог — ради себя, ради родителей, ради всего, что строил годами.
Но когда думал об Александре — о том, как тот смотрел на него вчера, как прижимался, как шептал — внутри всё переворачивалось от боли.
Он предаст его. Сегодня. Сейчас. Своим молчанием, своей дистанцией, этим чёртовым «нельзя».
Но выбора не было.
Женя разжал пальцы, отлепил их от подоконника, развернулся и пошёл на пару. К дизайнерам. К нему.
⸻
Александр сидел за партой и не мог найти себе места.
С утра всё было не так. Женя не отвечал на сообщения — хотя обычно всегда отвечал хотя бы смайликом. В коридоре его не было видно. А теперь, когда прозвенел звонок и Женя вошёл в аудиторию...
Саша подался вперёд, ловя его взгляд, готовый улыбнуться той особенной улыбкой, предназначенной только им двоим.
Но Женя смотрел сквозь.
Он прошёл к столу, положил журнал, открыл — и ни разу не повернул головы в сторону Саши. Ни разу.
— Здравствуйте, — сказал он ровно, без интонаций. — Откройте тетради, запишем тему.
Весь урок Александр не слышал ни слова. Он смотрел на Женю неотрывно, пытаясь поймать хоть намёк на вчерашнее. На то тепло. На тот шёпот. На объятия, в которых мир был правильным.
Ничего.
Женя объяснял материал, ходил между рядами, останавливался у других парт, поправлял, подсказывал. У Сашиной парты он прошёл мимо, даже не замедлив шага.
Сердце Саши сжималось от недоумения.
«Он просто осторожничает, — думал он, впиваясь ногтями в ладонь под партой. — Мы на людях. Всё правильно. Он не может...»
Но внутри уже зарождался холод. Тонкий, как лезвие, он проникал в грудь и оставлял там болезненный след.
Женя не смотрел. Совсем.
Даже когда Саша специально уронил ручку, чтобы тот оказался рядом. Женя поднял её, положил на край парты — и отошёл, не встретившись взглядом.
К концу пары Александр чувствовал себя разбитым. Он уговаривал себя, что это игра, что так надо, что вечером они увидятся и всё объяснится.
Но внутри уже поднималась паника.
⸻
Перемена.
Саша брёл по лестнице, не разбирая дороги, погружённый в тяжёлые мысли. Ноги сами принесли его сюда — на ту самую лестницу, где он впервые увидел Женю. Где тот стоял с чашкой кофе, где их взгляды встретились и что-то щёлкнуло внутри.
Он остановился на верхней ступеньке, глядя вниз.
И вдруг услышал шаги.
Женя поднимался снизу. Один. С телефоном в руке, с каменным лицом.
Саша замер. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле.
Женя поднял глаза — и на секунду встретился с ним взглядом. Секунда, в которой, казалось, могло поместиться всё вчерашнее счастье.
Но Женя тут же опустил глаза и сделал шаг в сторону, чтобы обойти его.
Саша не выдержал.
— Жень... — вырвалось само. — Ну как дела?
Голос прозвучал нервно, с натянутой улыбкой, с надеждой, что сейчас всё прояснится. Сейчас он улыбнётся, и станет легко.
Женя замер на ступеньке ниже.
Медленно, очень медленно поднял голову.
И посмотрел на него.
Это был не тот взгляд, к которому Саша привык. Не тёплый, не внимательный, не с искоркой. Холодный. Серый. Чужой. Так смотрят на незнакомцев в очереди — равнодушно, скользяще, не задерживаясь.
По коже Александра пробежал табун мурашек — ледяных, острых, болезненных.
— Волков, — голос Жени звучал ровно, без единой эмоции, как диктовка условий задачи. — Я для всех Евгений Владимирович.
И он пошёл дальше вверх по лестнице.
Медленно. Не оборачиваясь.
А Александр остался стоять.
Сначала он не понял. Слова просто прозвучали и повисли в воздухе, не находя места в сознании. Потом они начали проникать внутрь — по одному, врезаясь, как осколки.
«Волков».
Не Саша. Не Саш. Волков.
«Я для всех».
Для всех. Не для него. Для всех.
«Евгений Владимирович».
То, с чего они начинали. То, что они преодолели. То, что стало мостиком между ними.
Всё вернулось назад. Всё стёрлось.
Саша стоял на лестнице, сжимая перила так, что костяшки побелели. В груди что-то надрывалось, ломалось, рассыпалось на мелкие кусочки.
Сердце разбилось.
Не метафорически. Не красиво, как в фильмах, где героиня роняет слезу под грустную музыку. Оно разбилось по-настоящему — тяжело, больно, с противным хрустом, будто внутри лопнула струна, натянутая до предела.
Саша вдруг почувствовал, что не может дышать. Воздух входил в лёгкие, но не приносил облегчения. Вместо кислорода внутрь затекала пустота — серая, холодная, бесконечная.
Он смотрел вслед уходящему Жене и не узнавал его. Этот человек с прямой спиной, с холодным профилем — разве это тот, кто вчера обнимал его так, будто боялся потерять?
«Я тоже это чувствую».
Враньё. Или нет? Или было, а теперь нет? Или всё было враньём с самого начала?
Саша судорожно сглотнул. Глаза защипало, но он не позволил себе заплакать. Не здесь. Не сейчас.
Он развернулся и пошёл вниз, прочь от этой лестницы, прочь от места, где когда-то началось его счастье.
Каждый шаг отдавался болью. Каждый удар сердца — глухим эхом в пустой грудной клетке.
Он думал о вчерашнем. О том, как стоял, вцепившись в куртку Жени, чувствуя его тепло, его дыхание. О том, как впервые за долгое время уснул спокойно, зная, что завтра увидит его.
Завтра наступило.
И убило всё.
Саша вышел на улицу, вдохнул холодный воздух и понял: розовые очки, в которые он смотрел на этот мир, на Женю, на их будущее — разбились. Вдребезги. В пыль.
Их переехали. Тяжело, беспощадно, не оставив ни одного целого кусочка, за который можно было бы уцепиться.
Он остался один. Снова. Как будто и не было этих недель. Как будто вчерашний вечер приснился.
Приснился и рассыпался с первым лучом солнца.
Саша шёл домой, не разбирая дороги, и внутри него медленно, осколок за осколком, умирала надежда.