глава 1

Несчастье похоже на змею.

Оно бесшумно подползает и впивается клыками в лодыжки того, кто ничего не подозревает.

Именно к такому выводу я пришёл, бесчисленное количество раз прокручивая в памяти то несчастье, которое обрушилось на меня тогда.

Повзрослев, я часто задавался вопросом: неужели не было никаких предвестников? Может, судьба всё-таки оставляла едва заметные знаки, которые я, будучи ребёнком, просто не смог распознать? Как в фильмах и дорамах — внезапно разбивается стекло или среди ясного неба начинается проливной дождь.

Но сколько бы я ни вспоминал и ни пытался найти объяснение, мир не послал мне ни единого предупреждения.

В ту ночь несчастье, которое всего через полдня должно было разрушить жизнь мне и отцу, должно быть, уже вползло в наш дом, словно змея. Оно тихо притаилось где-то у моих спящих ног.

Незаметно.

Без единого звука.

Но стремительно.

Выжидая момент, чтобы вцепиться в мои открытые лодыжки.

Мне было тринадцать лет. Я ещё учился в начальной школе.

В тот вечер я задремал на диване перед телевизором, дожидаясь отца, который снова задерживался на работе.

Стояла середина июля.

Влажный воздух, проникавший в комнату через распахнутое окно, мягко касался моего лба, уже покрывшегося испариной из-за душной летней ночи. Сквозь полудрёму я уютно свернулся калачиком, вдыхая принесённый ветром запах сезона дождей, который всё ещё витал в воздухе.

Когда я вспоминаю ту ночь, в памяти неизменно всплывают прохладная кожа дивана, касавшаяся моей щеки каждый раз, когда я ворочался во сне, голос диктора, доносившийся из телевизора, и белая занавеска, лениво колыхавшаяся от ветра.

Это последнее воспоминание о сне, в котором я был по-настоящему спокоен.

После полуночи тишину разорвал знакомый сигнал электронного замка у входной двери — пип... пип...

Я с трудом приоткрыл тяжёлые веки.

У входа отец снимал обувь, но сон всё ещё сковывал меня, и подняться сразу я не смог. Едва слышно пробормотал:

— Пап... ты вернулся?

— Ли Чхэха, уже двенадцать ночи, а ты всё ещё не спишь? Завтра ведь в школу. Давно должен был быть в кровати.

— Я... уснул на диване.

— На диване нормально не выспишься. Нужно спать в кровати, вытянув ноги. Тогда и сны будут хорошие.

Отец подошёл ко мне широкими шагами и крепко обнял.

На нём была рубашка с длинными рукавами и пиджак. В разгар лета в такой одежде, должно быть, было невыносимо жарко.

Когда он ещё работал таксистом, всегда носил лёгкие вещи с короткими рукавами. Но после того как стал личным водителем владельца казино, начал одеваться как настоящий офисный работник — аккуратные рубашки, пиджаки, классические брюки.

Само казино ещё не открылось. До его торжественного открытия оставалось совсем немного, и президент компании был полностью поглощён подготовкой. Именно его каждый день возил мой отец.

Вместе с дорогой одеждой выросла и его зарплата.

Спустя год после того, как отец устроился водителем к владельцу казино, мы наконец съехали из нашей сырой квартиры с окнами на север, где бельё никогда толком не высыхало, в старый многоквартирный дом.

После смерти мамы от рака нас осталось только двое — я и отец.

И эта квартира казалась слишком большой для нашей маленькой семьи.

Потирая сонные глаза, я спросил:

— Хозяин опять сегодня вернулся поздно? Раньше ты приезжал домой часов в восемь, а в последнее время — всё время за полночь.

— Прости, прости. До открытия казино осталось совсем немного, поэтому хозяин сейчас очень занят. Вот откроется казино — и папе будут платить ещё больше.

— Правда?

— Конечно. Вот увидишь. Когда казино откроется, у людей в этом шахтёрском городке наконец появится работа, и Данхён снова станет городом, в котором можно нормально жить. Почти как Пуён в провинции Канвондо.

В голосе отца слышалась плохо скрываемая гордость за то, что он был личным водителем такого важного человека. И это было неудивительно — ведь появление второго легального казино в стране было давней, почти несбыточной мечтой Данхёна.

Многие даже не знают, что шахтёрские города существовали не только в провинции Канвондо. Они были разбросаны по Кёнгидо, Чхунчхондо, Кёнсандо, Чолладо и другим регионам, но были гораздо меньше, чем шахтёрские города Канвондо, поэтому о них почти никто не вспоминал.

Когда эпоха угольных шахт подошла к концу, шахтёры за пределами Канвондо тоже лишились работы, которой посвятили всю свою жизнь. Они отчаянно пытались найти способ выжить, но не могли выбраться из нищеты и не видели выхода.

Многие перебрались в заброшенный шахтёрский город Данхён в провинции Кёнгидо, расположенный на границе угольных бассейнов Чхунчхон и Кёнбук. Они объединяли силы, вкладывали последние деньги, хватались за любую возможность заработать, но даже этого было недостаточно, чтобы свести концы с концами.

Многие бывшие шахтёры перебрались в Данхён — заброшенный шахтёрский город в провинции Кёнгидо, расположенный на границе угольных районов Чхунчхон и Кёнбук. Но даже объединив силы и перепробовав всё, что только можно, они по-прежнему с трудом сводили концы с концами.

Хотя Данхён административно относился к провинции Кёнгидо, на деле это была глухая окраина столичного региона, куда не доходила даже ни одна линия метро. Помимо старых заводов, которые другие города не хотели принимать у себя, здесь почти не было ни предприятий, ни рабочих мест.

И всё же шахтёры и их семьи не сдались.

Они взяли пример с Ассоциации шахт Канвондо, которой удалось добиться открытия легального казино. Создав собственную организацию — Ассоциацию угольных шахт других регионов, — они потребовали от правительства найти решение для таких же умирающих шахтёрских городов.

Это была долгая и изнурительная борьба.

Их горячее желание наконец осуществилось, словно пробившись наружу из глубины заброшенных шахт. Им удалось добиться открытия второго в стране легального казино именно в Данхёне.

Это произошло ровно через пять лет после открытия казино «Пуён» в провинции Канвондо.

Первым президентом компании, отвечавшим за подготовку открытия казино, стал старый школьный друг моего отца — господин Кан.

Вскоре после своего назначения он случайно сел в папино такси и сразу узнал старого приятеля.

Отец был слишком честным, доверчивым и открытым для своего возраста.

Наверное, он выложил другу всё, что накопилось у него на душе, даже не сумев сдержать слёз.

Рассказал о том, как потерял любимую жену из-за рака. О том, как после её лечения погряз в долгах. И о своём маленьком сыне, который слишком рано остался без матери.

Они долго вспоминали прошлое, и добросердечный господин Кан без колебаний предложил своему старому другу работу личного водителя в казино.

После этого папа стал обращаться к своему другу не по имени, а уважительно — «господин». Но при этом с его лица почти не сходила улыбка.

Если бы мой друг вдруг начал платить мне деньги только за то, чтобы я разговаривал с ним на «вы» и называл его официально, я бы, наверное, смертельно обиделся.

Наверное, когда становишься взрослым, всё воспринимается иначе.

Папа выглядел по-настоящему счастливым. Он говорил, что теперь наконец сможет отправить меня на дополнительные занятия по английскому и математике.

Но мне больше нравилось, когда вместо всех этих курсов папа сам объяснял мне задачи, а между сменами таксиста обязательно возвращался домой, чтобы поужинать вместе со мной.

Даже если на нашем маленьком столе стояли только кимчхи и сушёные анчоусы.

— Мне всё равно, если папа не будет много зарабатывать. Лучше пусть ты почаще бываешь дома.

— Ах ты мой хороший. Обычно дети уже лет с десяти начинают сторониться своих отцов, а у Чхэха, похоже, переходный возраст ещё далеко.

— Просто... одному по вечерам скучно.

Мне казалось, что подросток не должен говорить такие вещи, поэтому я постарался ответить как можно равнодушнее.

Но папа лишь мягко улыбнулся.

— И всё же папе нужно много работать, Чхэха. Я должен заработать достаточно, чтобы покупать тебе хорошую одежду и оплачивать дополнительные занятия. Иначе... как я потом посмотрю твоей маме в глаза, когда встречусь с ней на небесах?

— Ну зачем ты опять говоришь о маме? Перестань... Мне хочется плакать.

— Ты всё ещё плачешь?

Он ласково потрепал меня по голове.

— Тогда плачь, если хочется. Плачь до тех пор, пока однажды мы не сможем спокойно говорить о маме, не сдерживая слёз. Тогда мы сможем вспоминать её сколько угодно.

— Ладно, хватит. Не надо.

Папу снова потянуло на сентиментальность. Мне не хотелось, чтобы он увидел мои слёзы, поэтому я ответил немного резко.

Наверное, в этот раз я и правда прозвучал как самый обычный подросток.

Чтобы скрыть неловкость, я поспешил сменить тему.

— Ну и... сегодня хорошо заработал?

— Ага. Если приходится работать после одиннадцати вечера, хозяин всегда даёт мне премию — миллион вон. Смотри.

Папа достал свой пухлый бумажник и без раздумий протянул мне купюру в пятьдесят тысяч вон.

Сумма была слишком большой для карманных денег. Я машинально хотел отказаться и убрать руку, но, увидев, с какой счастливой улыбкой отец вручает деньги своему сыну, всё же принял их.

Аккуратно сложенная купюра легла мне в ладонь.

— Спасибо... Но почему ты даже после работы называешь его «хозяином»? Ты же говорил, что вы друзья.

— А какая разница? Он мой друг, но я его уважаю. Поэтому могу называть Усона «хозяином».

— Его зовут Усон?

— Да. Кан Усон.

— Красивое имя.

Кан Усон.

Звучало так, будто это имя какого-нибудь известного актёра.

Папа, словно вспомнив о чём-то важном, напоследок снова принялся меня поучать:

— Эй, Ли Чхэха. Даже если я иногда называю его просто Усоном, ты всё равно должен обращаться к нему только «хозяин». Ладно, иди спать. Я ещё немного посмотрю телевизор на диване, а потом тоже лягу.

— Ты же сам говорил, что спать на диване вредно...

Я тихо усмехнулся.

— Ладно. Спокойной ночи.

Я поднялся и легко обнял папу.

От него пахло тёплым летним ветром.

И едва уловимым запахом пота.

Судя по тому, как поздно он вернулся, ему наверняка пришлось долго возиться с пьяным другом, провожая его до роскошной квартиры.

Я ещё секунду чувствовал запах его кожи, крепко сжимая в ладони купюру, а потом отпустил его.

Я ушёл в свою комнату и уснул сразу, как только лёг в постель.

Но, словно предчувствуя то, что должно было случиться, я уже не спал так спокойно, как на диване.

Всю ночь меня мучили странные, тревожные сны.

Когда чья-то большая ладонь наконец осторожно потрясла меня за плечо, первое и последнее незабываемое утро осветило лицо отца и старые, выцветшие обои за его спиной.

Иногда мне хочется, чтобы в тот день я так и не открыл глаза.

Если бы можно было променять одну ночь сна на вечный сон, как это сделала мама... тогда мне не пришлось бы пережить то, что навсегда перевернуло мою жизнь.

Сквозь сон я видел расплывающееся лицо отца.

Его колючая щетина коснулась моей щеки. Он ласково погладил меня, с необычной нежностью пытаясь разбудить.

Он даже поцеловал меня.

Так он не делал уже очень давно.

— Ли Чхэха, просыпайся. Пора завтракать.

— Который час?..

Мой голос был хриплым, будто по горлу перекатывался песок.

— Полседьмого.

Только услышав время, я понял, почему проснуться оказалось так тяжело.

— Пап... Даже семь утра — это слишком рано для завтрака. Я, наверное, единственный в классе, кто ест в такую рань.

— У хозяина сегодня с самого утра важная встреча, так что ничего не поделаешь. Но папа всё равно должен приготовить тебе завтрак. Если бы мама увидела с небес, что ты сам готовишь себе еду перед школой, она бы меня молниями закидала.

— Опять ты про маму... Ну хватит уже.

Недовольно ворча, я сел на кровати, спустил ноги на пол, выключил старый вентилятор, который громко дребезжал, и вышел из комнаты.

Мы позавтракали вместе, а потом я проводил папу на работу.

На его пиджаке блестели гладкие золотые пуговицы без всякого узора.

Наверное, отец искренне считал этот костюм элегантным, но, по-моему, он выглядел ужасно старомодно.

— Лучше купи себе нормальную одежду на ту премию, которую хозяин дал тебе вчера.

— Правда? А по-моему, отличный костюм.

— Эти пуговицы ужасные. Слишком блестят.

Папа рассмеялся.

— Эх, совсем у моего сына нет вкуса. Ты просто не понимаешь — вся изюминка именно в пуговицах. Хотя... в этом костюме, конечно, жутко жарко. Надо быстрее сесть в машину и включить кондиционер. Ладно, я поехал на работу.

— До вечера.

Я поднялся из-за стола, чтобы проводить его до двери.

Теперь, оглядываясь назад, я рад, что сделал это.

Так я смог ещё раз увидеть лицо отца.

Пока он надевал обувь, я как ни в чём не бывало снова бросил ему вслед:

— Хорошего дня.

— И тебе. Учись сегодня как следует.

— Не переживай.

Проводив его, я помыл посуду и начал собираться в школу.

Но я проснулся слишком рано, поэтому времени до школы оставалось ещё очень много.

Перед выходом я целый час просидел перед телевизором и всё равно пришёл в школу первым.

Переобувшись в сменную обувь, я машинально поднял взгляд.

Передо мной лежала пустая школьная площадка.

Большая тень медленно отползала прочь, открывая июльское солнце, сверкавшее почти так же ярко, как золотые пуговицы на папином пиджаке. Сухой ветер гнал по выжженной земле пыль. Я смотрел, как крошечные пылинки кружатся в воздухе, и почему-то чувствовал такое одиночество, словно на всей этой круглой земле остался только я один.

Странное происшествие случилось меньше чем через полдня.

Под конец третьего урока в класс неожиданно вошёл человек.

Едва я узнал гостью, по спине пробежал ледяной холод, будто кожу вдоль позвоночника стянуло.

Это была моя тётя.

После смерти мамы я не видел её ни разу.

Если родственник приходит за ребёнком прямо во время уроков, значит дома случилось что-то плохое.

Все дети тут же повернулись к двери, удивлённо разглядывая незнакомую взрослую женщину. Классная руководительница, заметно побледнев, отошла от доски и подошла к тёте.

Пока они разговаривали, лицо учительницы становилось всё мрачнее.

В какой-то момент она в ужасе закрыла рот обеими руками.

Я попытался избавиться от знакомого чувства страха, которое медленно ползло вверх по позвоночнику.

Но оно будто превратилось в чёрную пиявку, намертво присосавшуюся к моей детской коже.

Никуда не исчезало.

— Чхэха, собери вещи и выйди.

Наконец тяжёлый взгляд учительницы остановился на мне.

Молча сложив учебники в рюкзак, я поднялся.

В голове одна за другой мелькали страшные мысли.

У папы случился сердечный приступ? Его сбила машина? Он заболел раком, как мама? Или... он умер?..

Пожалуйста... только бы он был жив.

Под тяжёлыми взглядами одноклассников я вышел из класса.

Чем ближе подходил к тёте, тем холоднее становилось её лицо.

И тем холоднее были кончики моих пальцев.

Казалось, кровь в жилах стремительно остывает, словно ночной воздух в пустыне.

Мрачные предчувствия давили всё сильнее, грозя раздавить меня, но я изо всех сил старался сохранять спокойствие.

До самого конца дороги.

Пока мы молча ехали в машине тёти к месту назначения.

За всю дорогу она не произнесла ни слова.

«Только бы не больница... Только бы не больница...»

Я боялся спросить.

Боялся услышать в ответ, что папы больше нет.

Поэтому молча смотрел вперёд, пристегнул ремень безопасности и не произнёс ни слова до тех пор, пока машина не остановилась.

Но приехали мы не к больнице.

Мы приехали в полицейский участок.

Моё желание сбылось, но легче от этого не стало. Наоборот, я окончательно перестал понимать, что происходит.

Меня провели в маленький кабинет внутри участка и усадили напротив крупного мужчины — детектива.

— Ли Чхэха? Ты сын Ли Гильёна? Учишься в шестом классе начальной школы Данхёна?

— Да... Всё верно. С папой... что-то случилось?

Я с трудом выдавил из себя эти слова сквозь страх, сдавивший грудь.

Но детектив не ответил.

Вместо этого он начал задавать вопросы.

— Во сколько вчера отец вернулся домой?

— Что он говорил?

— Ты не заметил ничего необычного?

Он забрал мой телефон и внимательно просмотрел все сообщения, которыми мы обменивались.

Я почти ничего не мог рассказать.

Прошло очень много времени, прежде чем меня наконец отпустили.

Я уже понял.

С папой произошло что-то серьёзное.

Что-то ужасное.

Наверное... он попал в аварию и погиб.

От этой мысли глаза мгновенно наполнились горячими слезами.

Когда мы ехали к дому дяди, я наконец не выдержал и спросил тётю:

— Что случилось?

Но в ответ услышал лишь холодное:

— Я не могу тебе этого сказать.

— Папа... ведь не умер?..

Я собрал остатки мужества, чтобы произнести эти слова.

После смерти мамы смерть уже не была для меня чем-то далёким или непонятным.

Тётя покачала головой.

— Нет. Не переживай. С твоим отцом всё в порядке.

Она ненадолго замолчала и добавила:

— Даже слишком в порядке. В этом-то и проблема.

Я ничего не понял.

Но этих слов оказалось достаточно, чтобы огромный камень свалился с моего сердца.

Что бы ни произошло, если папа жив...

Я был уверен, что мы справимся со всем вместе.

Худшее, что я тогда мог себе представить, — это что папа уйдёт вслед за мамой. Поднимется в вечное небо. Станет недосягаемым, как облако. Как далёкая звезда.

Тринадцатилетний я ещё не знал, что есть куда больше способов потерять родителя, чем просто его смерть.

Когда днём мы приехали в квартиру дяди, я увидел его раздражённое лицо. Ледяной холод, не отпускавший меня весь день, постепенно сменился обжигающим жаром.

Страх, что папа умер, немного отступил, но теперь меня начали пугать взгляды окружающих.

Дядя небрежно бросил в мою сторону пульт.

— Ли Чхэха. Иди сюда. Посмотри новости.

Я наконец снял с плеч рюкзак, который весь день казался тяжёлым, словно панцирь черепахи, и осторожно сел на край большого дивана рядом с дядей.

На экране телевизора за металлическим столом сидел мужчина. На голову ему набросили куртку, а вокруг толпились полицейские и репортёры.

Из-под зелёной куртки, которую накинул на него детектив, я заметил дешёвые блестящие золотые пуговицы.

Точно такие же, как на папином пиджаке.

Те самые, которые утром я назвал безвкусными.

Комнату заполнил голос репортёра:

— Сегодня, 12-го числа, около семи часов утра, старший сын Кан Усона, учащийся выпускного класса старшей школы, обнаружил тело своего отца в спальне. Погибший — президент компании «Casino World» города Данхён Кан Усон. По версии полиции, убийство совершил его личный водитель, господин Ли, который уже задержан. Сообщается, что господин Ли имел долги на сумму около тридцати миллионов вон и, предположительно, попытался вымогать у господина Кана крупную сумму денег, угрожая ему шилом. Когда это не удалось, он в порыве совершил убийство. Однако после убийства он забрал лишь девятьсот пятьдесят тысяч вон.

Девятьсот пятьдесят тысяч вон...

Это был тот самый миллион вон, который господин Кан обычно давал папе в качестве премии за работу допоздна.

Минус пятьдесят тысяч.

Те самые пятьдесят тысяч, что вчера вечером папа отдал мне.

Он ведь сказал, что получил премию именно вчера.

Голос репортёра продолжал звучать:

— По данным следствия, господин Ли несколько раз ударил потерпевшего шилом в шею. Кроме того, полиция получила свидетельские показания о том, что во время работы в таксомоторной компании господин Ли уже был замешан в инциденте с применением насилия. По словам одного из его бывших коллег...

У меня всё внутри похолодело.

Казалось, кровь, ещё мгновение назад согревавшая моё тело, в один миг вытекла через огромную дыру в ступнях.

Будто её никогда и не было.

Дядя раздражённо цокнул языком.

— Честно говоря... какой позор. Среди родственников твоего отца больше некому тебя забрать, так что пока поживёшь у нас. Веди себя тихо. Не высовывайся. И лучше вообще не попадайся никому на глаза. Ты ведь знаешь мой характер?

...

— Чёрт бы его побрал... Терплю всё это только потому, что ты сын Ынён.

Голос дяди гудел над головой, словно огромный шершень.

Но я продолжал безучастно смотреть в экран телевизора.

Я не мог ни ответить, ни пошевелиться.

Пока дядя продолжал ворчать и жаловаться, у меня перед глазами стоял только один образ.

Образ моего отца.

Не любящего, доброго папы...

А преступника.

Совершенно чужого человека.

Совсем не такого, какой была мама.

На самом деле моя душа уже покинула твёрдую землю.

Она бесконечно погружалась в чёрную бездну.

На самое дно холодного, мрачного океана.

Туда, где постепенно исчезало последнее тепло.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Только всё глубже уходил под воду, не отрывая взгляда от далёкой поверхности.

Она мерцала, словно вспышки фотокамер, отражавшиеся в золотых пуговицах на папином пиджаке, когда его снимали репортёры у полицейского участка.

Тепло маминой руки, которой она в последний раз держала меня в больнице, превратилось в солнечный свет, дрожащий на недосягаемой поверхности воды.

«Это не папа...

Пуговицы такие же, как на его костюме... Но ведь кто-то другой тоже мог купить такой же пиджак. Значит, это не он... Должно быть, произошла какая-то ошибка...»

Я повторял это снова и снова.

Пока солнечный свет окончательно не исчез.

Пока мне не стало нечем дышать.

Но где-то глубоко внутри я уже всё понимал.

Дело было вовсе не в золотых пуговицах.

Ещё до того, как я заметил их, я узнал папу по силуэту.

Этот профиль я видел бессчётное количество раз с самого своего рождения.

Даже несмотря на то, что на нём была чужая куртка.

Погружаясь всё глубже в эту бесконечную тьму, я смутно чувствовал:

то, что ждало меня дальше, будет страшнее любого отчаяния, которое мне уже доводилось пережить.

И папа, как когда-то мама, уже навсегда покинул эту одинокую планету.

Только теперь он ушёл не на небо.

Он исчез из моей жизни навсегда.

И, начав падать в эту бездонную тьму, я уже никогда не смогу снова почувствовать под ногами твёрдую землю.