Глава 2: Ошейник для совести.

Утро встретило Юкичи привычным рассветным лучом — бьющим прямо в лицо, нахальным и неумолимым. А следом за ним в комнату ворвался противный, пронзительный звон будильника. Он сел на кровати, поморщился и, не позволяя себе ни секунды слабости, побрёл на ледяные водные процедуры– давняя привычка. Она уже давно не давала бодрости — скорее, походила на старый ритуал, который исполняешь на чистом автоматизме, не включая сознание.
Он быстро ополоснулся и шагнул под сушильную камеру. Тело обдало привычным тёплым, даже горячим воздухом. Его русые волосы, ещё влажные, тут же непослушно завились— там, где сквозь них уже пробивалась седина. А одна прядь и вовсе давно стала белесой: то ли от возраста, то ли от постоянного контакта с его «удачными экспериментами». Накинув одежду, он вышел. На кухне уже тихо гудела кофемашина — она включилась по таймеру, пока он был в ванной. Спустя несколько секунд механизм выплюнул привычную горькую струю двойного эспрессо. Напиток давно уже не бодрил его по-настоящему — только давал возможность с размаху удариться о суровую реальность их мира, о его неподъёмную серьёзность.
Юкичи взял кружку, отпил половину одним долгим глотком и принялся готовить завтрак: себе — тосты с беконом и яичницу, дочери — сладкую запеканку с изюмом. Лёгкий звон посуды наполнил кухню, а следом за ним поплыл аппетитный, домашний аромат горячей еды. Он уже накрыл на стол и поливал запеканку сгущённым молоком — только что из духовки, ещё подёргивающуюся кипящими пузырьками — когда услышал, как в спальне завозилась дочь. Вскоре она прошлёпала в ванную. Тёмно-русые волосы, спутанные, длиной до пояса. Чёлка падала на левую сторону лица, закрывая его, и своенравно закручивалась — то вверх, то вниз, то снова к щеке. На ней была старая серая оверсайз-футболка, доходившая чуть ли не до колен — настолько родная и удобная, что и выкинуть жалко, и, в принципе, она ещё послужит. Лицо бледноватое, под глазами — заметные тени. Работа над дипломом давала о себе знать. Когда Изуми вышла из ванной, её уже ждал завтрак и чашечка латте с пышной пенкой, политая кленовым сиропом. А на пенке — криво нарисованный котик. Отец всё ещё старался опекать её, поддерживать, даже зная, что она давно может позаботиться о себе сама.
Она села за стол, наспех собрав волосы в невысокий лохматый хвост. Чёлка так и осталась на лице. Юкичи давно перестал ворчать — сначала он ругался, говорил, что испортит зрение, но потом сдался. Она была точной копией матери: если ей что-то нравилось, она делала по-своему, наперекор всем. Это его одновременно пугало и радовало. Пугало — потому что он боялся повтора судьбы Мизуми: что дочь так же рискнёт пожертвовать собой ради идеи. Радовало — потому что такая не опустит рук, всегда найдёт лазейку и добьётся своего.
— Доброе утро, звёздочка, — Юкичи первым нарушил утреннюю тишину, сев за стол с лёгкой, чуть натянутой улыбкой.
— Доброе… — сонно ответила девушка, зевнула и, заметив любимый завтрак, чуть улыбнулась, кивнув. — Спасибо, пап.
— Не за что. Приятного аппетита.
Они принялись за еду. Когда тарелки опустели и оба неторопливо потягивали свои напитки, мужчина спросил:
— Как дипломная работа? Может, я смогу помочь?
— Всё… — девушка слегка запнулась, словно боясь сказать лишнее. — Всё хорошо. Осталось немного. Сегодня после работы закончу.
Она посмотрела на часы, допила латте, поставила кружку в посудомоечную машину и поспешила в свою комнату. Мужчина проводил её взглядом. В её силуэте, в поспешной лёгкой походке он вдруг увидел Мизуми — такую же живую, стремительную. Он поймал себя на этой мысли и помотал головой, отгоняя прошлое. Встал, убрал со стола и пошёл собираться в свою одинокую спальню.
Автоматически, не думая, он надел рубашку, брюки, достал из шкафа выглаженный чёрный халат, пропуск и бейдж. Всё аккуратно сложил в сумку и вышел в коридор — ждать дочь, пока она приведёт себя в порядок.
Прошло минут десять. Наконец Изуми вышла: чёрная водолазка, серые джинсы, волосы уложены в высокий хвост, чёлка убрана. Но на лице — повязка, скрывающая левый глаз и чуть ниже. Юкичи привычно и тяжело вздохнул — с ворчливым бессилием — но ничего не сказал. Достал телефон, открыл приложение, вызвал авто. Они вышли из дома, прошли в гараж. Там их уже ждала машина без места для водителя — полностью автономная, с искусственным интеллектом. Двери раскрылись сами, едва они приблизились. Они сели, пристегнулись, и автомобиль плавно двинулся по заданному маршруту.
Через несколько минут они уже были на месте. Средних размеров здание, внешне ничем не примечательное. Но внутри кипела работа: кто-то с документами и медицинскими книжками спешил в нужный отдел, кто-то аккуратно вёл за ручку маленькую лисичку — младший, удавшийся эксперимент. Та с интересом и лёгким страхом оглядывала голубоватый коридор и людей в белых халатах, которые приветливо улыбались «деткам». Они отметились у охранника и разошлись: каждый к своим закреплённым подопытным. У Юкичи были все из сектора «А» — помеси с хищными животными, требующие особого подхода и осторожности.

Первой была A005 — лисица. Рыженькая девушка лет семнадцати. Когда он вошёл, она высунулась из своей импровизированной норки, узнала «хозяина» — и тут же выбежала, бросилась обнимать, активно виляя хвостом и подёргивая ушками.
— Хозяин! Вы пришли! Я — я так по вам скучала!
Она принялась тереться щекой о его плечо. Юкичи улыбнулся, погладил её, почесал за ушком, поправил ошейник.
— Я тоже скучал, лисёна. Как себя чувствуешь после витаминного укольчика? Ничего не болит?
Она помотала головой, отпустила его и довольно убрала руки за спину.
— Нет, ничего не болит. А когда я смогу увидеться с филином ещё? Мне так понравилось с ним гулять в лесочке! Тётя Аки говорила, что сегодня обещали хорошую погоду.
Она ходила вокруг него по-лисьи, округлив глаза.
— Всё хорошо в меру. Но я подумаю.
Он мягко отстранился, пробежался взглядом по её документам, сверяя расписание, и кивнул сам себе.
— Позавтракала?
Девушка кивнула, вильнув хвостом.
— Отлично. Сейчас витаминки вколим— и посмотрим.
Лисица кивнула, но ушки её чуть приопустились — с лёгкой грустинкой. Она села на ближайший пенёк. Юкичи взял ручку, сделал пометки для отчёта, понаблюдал, как зашла медсестра, поставила укол, как дёрнулся хвост девушки — распушился, а зрачки сузились до тонких щёлочек. Затем он тихо вышел и направился к следующему.

A017 — смесь человека и филина. Мальчишка того же возраста, что и лисица. Светло-русый, с редкими чёрными прядками и парой крыльев за спиной. Глаза большие, оранжево-жёлтые. Он был спокойнее, тише, наблюдательнее. Когда Юкичи зашёл, парень остался сидеть на своей кровати — в комнате, которую одним из первых переоборудовали под человеческое жильё.
Мальчишка выглянул, встрепенул крыльями и цокнул — что-то похожее на щелчок филина. Юкичи замешкался. К другому персоналу парень проявлял агрессию, но чтобы так — к нему? Никогда. Он постоял с минуту, затем медленно шагнул вперёд. Парень недовольно зашипел и прикрыл рукой место последнего укола — оно всё ещё медленно заживало, а с лица опадали мелкие пёрышки. Действие препарата шло хорошо, мужчина мысленно отметил это и продолжил приближаться — медленно, неспеша, раскинув руки в стороны, показывая, что у него ничего нет.
— Всё хорошо, — заговорил он почти шёпотом. — Я не обижу. Видишь, у меня ничего такого нет. Дай я осмотрю тебя.
Он опустился на колени в паре шагов от мальчишки. Тот оглянулся, бросил взгляд на дверь — долгий, тяжёлый взгляд — и затем начал подходить. Каждый шаг — с опаской.
Когда он приблизился, Юкичи стал утешать его, аккуратно поглаживая по голове и плечу — туда, где уже несколько дней не ставили уколы.
— Как себя чувствуешь?
Парень больше не брыкался. Отвёл взгляд в сторону и сказал глухо:
— Плохо. Тело болит. Уколы приносят огромную боль. Мои перья с тела и лица совсем опали… я словно раздет.
Юкичи понимающе кивнул.
— Понимаю. Я постараюсь с этим что-то сделать. Но ты же понимаешь: эти витаминки — лишь на благо, как бы тебе ни казалось иначе. Когда пропьёшь весь курс, сможешь спокойно выйти за пределы этого дома. Обретёшь новый мир.
— А что, если нет? — перебил парень, чуть дрогнув крылом. — Что, если я не смогу? Вдруг что-то случится?
Мужчина замешкался — такого вопроса он не ожидал. Никто раньше не задумывался так глубоко. Но он взял себя в руки и погладил мальчишку по спине.
— Значит, будешь помогать мне и остальным малышам. Сможешь узнать много интересного, познавать мир — вместе со мной.
Парень промолчал. Его брови сошлись — он явно не поверил до конца. Но спустя минуту-другую всё же кивнул и выдавил из себя кривую, наигранную улыбку:
— Хорошо.
Юкичи заметил фальшь, но лишь кивнул в ответ.
— Давай тогда осмотрю твоё тело. Это важно, малыш.
Парень неохотно снял больничную рубаху и шорты, положил их на кровать, сел. Мужчина принялся осматривать кожу там, где недавно опали перья: покрасневшая, воспалённая, постепенно переходящая в обычный волосяной покров. Плечи, руки — вены виднелись синевой, в некоторых местах темнели синяки от уколов. А один недавний — и вовсе с какой-то странной шишкой: явно кто-то из новеньких санитаров оплошал, либо парень вырывался и не давался. Такое иногда случалось. Юкичи еле заметно нахмурился, мысленно отмечая брак.
Кожа была бледноватой, нежной, уязвимой. На руках и ногах перьев уже почти не осталось.
— Всё в порядке, — сказал мужчина, погладив парня по волосам и знакомо улыбнувшись. — Насчёт уколов я поговорю. Но и ты не сопротивляйся, хорошо? Некоторые могут случайно сделать больно, когда ты вырываешься.
Парень чуть кивнул, натянул рубаху, затем шорты. Юкичи ещё немного понаблюдал за ним и вышел в коридор, по пути делая пометки в бумагах.

Последний в секторе «А» — A050. Лисица, родственная по природе первой, но куда младше — всего тринадцать лет. Зато умом — не по годам: казалось, ей лет тридцать, словно она уже видела эту жизнь не раз. Спокойная, терпеливая, даже к болезненным процедурам относилась без истерик.
Когда он зашёл, девочка выглянула из своей человеческой комнаты. Сидела на кровати, закутанная в мягкое одеяло. Увидев его, глаза её чуть расширились, она замешкалась на секунду — а потом подбежала. Русые волосы с отливом тёмной солёной карамели, глаза цвета светлого кофе. Большие уши прижались к голове, пушистый хвост весело заметался из стороны в сторону. С тихим довольным писком она хотела броситься ему на шею — но вдруг её взгляд упал туда, где в углу комнаты висела скрытая камера. Она вспомнила. Подавила радость.
— Здравствуйте, дядя Юки, — сказала она ровно. — Вы на осмотр, да? Проходите.
Она мягко, с осторожностью взяла его за руку, подвела к кровати и сама сняла розоватую рубаху.
Она смотрела ему прямо в глаза — и Юкичи показалось, что она смотрит ему в душу, пронзает насквозь. Он поспешил сосредоточиться на работе. Кожа у неё была здорового цвета, лишь с лёгкими пятнами от проходящих синяков — опять же, следы неопытных рук. Хвост мерно покачивался. Шерстяной покров девочка потеряла ещё в восемь лет.
Он осмотрел верхнюю часть тела, она надела рубаху обратно и сняла шорты. И тут Юкичи увидел на её бедре — в районе бедренной артерии — синяк и царапины. Намеренные. Сделанные специально. Он замер. С трудом сохраняя спокойствие, поднял взгляд.
— А откуда у тебя это?
— А… я… — голос её чуть осёкся. Она явно забыла про это самоповреждение. Хвост замер, уши напряжённо приподнялись и повернулись вперёд. — Просто упала. Недавно. Случайно поскользнулась, когда шла по коридору с тётей. Я просто… бежала, не послушала её. Но всё хорошо, не нужно её ругать.
Юкичи заметил и замерший хвост, и дёрнувшиеся уши, и сбившееся дыхание. Но лишь понимающе кивнул:
— Хорошо. В следующий раз будь осторожнее. И ещё — к тебе чуть позже зайдёт врач Изуми со своими процедурами.
Девочка чуть кивнула.
— Вот и хорошо. Увидимся.

Он вышел и направился в свой кабинет, по пути записывая всё в бумаги. Белый коридор, сектор «А», потом мимо сектора «Б», за вторым поворотом — дверь в кабинет, совмещённый с кабинетом дочери. Он приложил ключ-карту к дисплею замка — дверь щёлкнула, впуская его. Юкичи машинально включил свет. Жёсткий белый свет залил скромное помещение. В правой части, у небольшого окна, стоял его рабочий стол: компьютер, принтер, стопки бумаг со схемами и уравнениями по генетике. Рядом — шкаф с бухгалтерией, папками, отчётами, досье. Всё, что нужно писать главе лаборатории, получающей государственное финансирование — и не только.

На другой стороне — окно побольше, на подоконнике цветочные горшки: цветущий кактус и фиалка. Стол дочери был завален бумагами, зарисовками, на стене — небольшая доска для заметок, уже в несколько слоёв покрытая записями на иголочках и полярном скотче. Её полка была больше — не только бумаги, но и другие растения.
Юкичи сел в кресло, провёл рукой по волосам и закрыл глаза. На мгновение — всего на миг — перед ним всплыла картина: если бы Мизуми была жива, они работали бы вместе. Она бы точно придумала, как лишать подопытных животной генетики без боли и мучений. У неё был врождённый талант, она чувствовала всё нутром, почти не опираясь на расчёты старых учёных. Её жизнерадостная энергия, её стремление — только они и давали ему двигаться раньше. Теперь руки понемногу опускались. Он работал только потому, что дочери нужно место для практики и помощь с дипломом. За коридором послышались знакомые шаги. Он сел прямо, включил компьютер и принялся за работу.
В кабинет влетела Изуми с пачкой бумаг, кинула их в очередную заваленную стопку, включила свой компьютер и, тяжело вздохнув, сказала:
— Пап, санитары в процедурном…
— Знаю, — перебил он. — Ближе к обеду подойду, скажу. Есть что-то более насущное?
Он чуть повёл бровью в сторону своей горы бумаг. Дочь вздохнула, прибитая стол.
— Да не особо. «Бабочка» стала частично терять хитиновый покров, кожа воспалена. У «тушканчика» то же самое. Им нужны особые крема, закупить с учётом возможной аллергии.
Она перевела дух, разложила бумаги по стопкам, часть выкинула.
— Хорошо, отдам приказ в нужный отдел, — сказал мужчина, чтобы заткнуть тишину. Он уже устал от неё смертельно, но поделать ничего не мог — он глава «организации», не мог себе позволить слабость. А может, просто скучал по той весёлой девушке, которая раньше не давала тишине достать всех в радиусе пары метров.
— И, кстати, сходи к A050, — добавил он. — Я нашёл у неё намеренные самоповреждения: порез и синяк. Сказала, что «упала», когда шла на процедуры. Хотя мы бы знали об этом по бумагам.
Он кивнул в сторону ночных отчётов.
— Нуу, — протянула Изуми, — может, просто не стали её так тщательно осматривать. Спросили: «Всё хорошо?» — она сказала «да» — и всё. Ей все работники верят на слово.
— Тоже верно, — выдохнул Юкичи, потёр глаза и переносицу и снова уткнулся в работу.

Остальные несколько часов прошли монотонно: отчёты, приказы, дополнения к досье.
Когда настало время обеда, он вместе с Изуми спустился в небольшую кухню-столовую, где уже собрались главы других отделов — чтобы перекусить и немного отдохнуть. Юкичи взял со шкафа свою кружку, налил из кофемашины двойной эспрессо. Вкус привычный — отвратительная кофейная горечь, хотя кофе это было трудно назвать. Тёмная жижа. Но бодрящая. Она словно выдирала его из мыслей, из выдуманной реальности — обратно в серый мир, где умудрилось уместиться такое паранормальное явление, как эти существа из мифов и картинок в интернете.
Он прошёл мимо коллег, поджарил тостов, сделал пару бутербродов себе и дочери, молча поставил перед ней и сел рядом. Кое-как перекусил, краем уха слушая, как кто-то обсуждает работу, кто-то — планы на выходные, хотя неделя только началась. Проклятый понедельник всегда давался тяжело. У него, правда, выходных было меньше, чем у остальных, — он отвечал за всё перед высшим руководством, и все эксперименты числились за ним, даже если ухаживали за ними другие люди.
Изуми спокойно приняла еду от отца, хотя заранее купила себе сладкого. Обед прошёл тихо. Но потом дочь вспомнила про досье, неспешно складывая грязную посуду в тарелку:
— Я посмотрела твоё досье по первой листце. Оно соответствует всем критериям. Так что не стоит париться дальше. Думаю, они пока не станут просить видео или что-то подобное. Толстосумам же главное — выдвинуть отчёт о сделанной работе и отмыть деньги.
Мужчина кивнул, отпил свою кофеподобную жижу и чуть поморщился — она успела остыть и стала ещё отвратительнее.
— Ну и отлично. А как A050?
Дочь помолчала, подбирая слова.
— Самоповреждение — от атмосферы. Она куда больше видит, чем то что мы показываем остальным и втираем. И явно не желает быть заложницей «системы», но понимает: бороться бесполезно. Разве что вновь… — она изобразила пальцем жест самоубийства. — Я передала охране и вечерним «нянечкам» — пусть усилят внимание.
Она вздохнула, глянула на время, встала, унесла посуду в раковину и принялась мыть за собой — одно из негласных правил для сохранения порядка.
Юкичи остался сидеть, обдумывая всё, что случилось за это утро. С одной стороны, если продолжать эксперименты — они причиняют боль. С другой — если остановиться, проект закроют. Желание покойной Мизуми не исполнится. И, что ещё хуже, эксперименты будут ставить другие люди — подпольно, ещё более болезненно, ужасно. Почти так же, как начинала она сама: скрыто, пока не добилась одобрения и финансирования.
Но что, если подопытные станут понимать свои права? Что, если начнут задавать более глубокие вопросы? Что, если… восстанут? Ведь эксперименты сектора «А» очень опасны. Они нужны для боя — открыто. Могут загрызть, заклевать, разорвать так, что будешь умирать в агонии. А если они узнают, что в начале всего стоял именно он, — что они с ним сделают за такой обман?
Перед глазами поплыли страшные картины: белые коридоры, залитые алой кровью, растерзанные тела персонала… тело дочери. Как она будет кричать. Как будет умирать. Мурашки побежали по спине. Он редко задавался этим вопросом — слишком жил идеей любимой. Но теперь понял: он ходит по острейшему лезвию. Нужно что-то предпринять. Систему, которая сможет остановить их в чрезвычайной ситуации.

Он настолько погрузился в мысли, что не заметил, как пролетело полтора часа. Вывел его из оцепенения голос санитарки — женщины средних лет, с собранными в пучок волосами, в серо-белой медицинской одежде. На груди бейджик: «Аямэ Р.».
— Сэмпай, всё в порядке? Вы выглядите… — она запнулась, подбирая слово, — плохо. Может, дать вам лекарство? Или скорую вызвать?
Мужчина махнул рукой, поднимаясь.
— Всё в порядке. Просто...задумался.
Он взял посуду, помыл за собой, убрал на место и побрёл в кабинет, по дороге придумывая лучший способ контроля. Надеть ошейники? Вживить каждому чип в кору мозга, чтобы отключать мгновенно, как вещь? Но не слишком ли это?
Он помотал головой и зашёл в кабинет. Дочь уже вовсю работала — так активно, что, казалось, из её головы вот-вот повалит пар. Он чуть улыбнулся, прошёл на своё место и принялся набрасывать примерные виды контроля и управления: систему вживления, материалы, инструкции…

Так незаметно пролетело оставшееся время. Он выключил оборудование, взял «листы контроля» — где ночные работники отмечали любые изменения или нехарактерное поведение, — отдал их охране, дождался дочери у вызванной заранее по приложению машины, и они поехали домой.
Не спеша. Торопиться было некуда. Очередной день остался позади — к счастью. Однако дома его ждала новая работа: дописывать досье на остальных удавшихся экспериментах.
Дома он переоделся, помыл руки и принялся готовить ужин. Включил какой-то старый фильм вроде комедия,хотя ему было не важно, главное — заглушить мучительную тишину и собственные мысли. Закончив, пошёл к дочери — но она уже спала. Он подошёл, поправил её одеяло и вернулся на кухню ужинать в одиночестве, попутно набрасывая пример досье на последний эксперимент, под какой-то уже давно начавшийся сериал.