глава 4

Машина уже ехала почти два с половиной часа и я наконец позволила себе выдохнуть.

Рахмановские ключи. Звучит как название древнего заклинания. Или как место, куда ссылают неугодных дочерей. В моём случае — и то, и другое.

В салоне пахло кожей и каким-то освежителем с ароматом «морской бриз» — дешёвым, приторным, совершенно не морским. Играло радио. Типичная дорожная музыка: что-то среднее между шансоном и попсой девяностых. Водитель — небритый мужик с лысиной и мощными руками — барабанил пальцами по рулю в такт мелодии и, кажется, чувствовал себя прекрасно.

Я смотрела в окно.

Горы вырастали из земли, как каменные волны, застывшие в самый разгар шторма. Сначала они были далёкими, сизыми, почти прозрачными — декорации на заднем плане. Но чем дальше мы ехали, тем ближе они подступали, тем тяжелее и реальнее становились. Зелёные склоны сменялись скалистыми выступами, а за ними, на горизонте, белели заснеженные вершины — острые, как клыки древнего зверя.

Дорога виляла, дышала, то взлетала вверх, то проваливалась в долины. Иногда мы проезжали мимо табунов лошадей — они провожали машину равнодушными взглядами, отмахиваясь хвостами от невидимых мух. На обочинах мелькали деревянные столбики с выцветшими ленточками — местные верили, что они отгоняют злых духов.

Водитель — его, кажется, звали дядя Талгат — включил поворотник, хотя машин вокруг не было, и начал говорить.

— Ваши родители сказали, чтобы я рассказал про местность. Я коротко, вы не против?

Я неопределённо пожала плечами. Он воспринял это как согласие.

— Значит, так. Мы выехали из Усть-Каменогорска где-то пару часов назад. Уже проехали Серебрянск. Там Бухтарминское водохранилище — красивое, но мы его почти не видели, там поворот в другую сторону. Дальше будет Новая Бухтарма, потом Алтай — это город, бывший Зыряновск. Там заправимся, если надо. А потом Улкен Нарын, Катон-Карагай, и уже оттуда — на Рахмановские Ключи. Общая дорога — километров пятьсот, может, чуть больше. Но это если без остановок. А с остановками — часов восемь-девять.

Я переваривала информацию. Пятьсот километров. Восемь часов. Целая вечность в обществе небритого дяди Талгата и радио «Шансон».

— А после Рахмановских Ключей вы меня в Жамбыл отвезёте? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Он покосился на меня в зеркало заднего вида.

— Мне не сказали до какого числа. Думаю, не я вас повезу. Скорее всего, там другой человек будет.

Я промолчала. Другой человек. Конечно. Меня передают с рук на руки, как посылку без обратного адреса.

Дорога снова пошла вверх. Справа мелькнула река — широкая, с каменистыми берегами. Бухтарма. Вода была мутной, зеленоватой, и солнце дробилось в ней на тысячу осколков. Дядя Талгат продолжал рассказывать — про перевалы, про мараловодческие хозяйства, про то, что после Урыля асфальт кончится и начнётся гравийка. Я слушала вполуха, а сама всё поглядывала в окно. Красота вокруг стояла такая, что захватывало дух, но сердце почему-то сжималось от смутной тревоги.

Через полчаса водитель притормозил у небольшого здания с вывеской «Кафе».

— Вы кушать будете? — спросил он, оборачиваясь.

— Да, но одна, — отрезала я. Не хватало ещё сидеть за одним столом с посторонним мужиком.

Он пожал плечами и вышел из машины. Я вышла следом, разминая затёкшие ноги.

Кафе оказалось совсем не похоже на те, к которым я привыкла. Никаких официантов, мягкого света и тихой музыки. Это была столовая в самом что ни на есть деревенском смысле: при входе — две большие раковины с кусковым мылом; пахло борщом, жареной картошкой и мокрой тряпкой. Сразу направо — зал, весь в гуле голосов, звоне ложек и стуке подносов. Почти все столики были заняты.

Я быстро нашла свободный — в самом конце, у окна. Повесила сумку на спинку стула и, не теряя ни секунды, направилась к стойке раздачи.

Меню висело над кассой — лист бумаги, заламинированный и пожелтевший от времени. Я ткнула пальцем в первое попавшееся: пюре, котлета, компот и батончик «Фитнес». Оплатила и, забрав поднос, развернулась.

И замерла.

За моим столиком — за тем самым, который я пометила сумкой! — сидел он. Тот самый парень с тёмно-зелёными глазами. Он спокойно ел суп, сгорбившись над тарелкой и даже не замечая моего существования. Напротив него пристроился его кудрявый друг — тот самый, с ямочкой на щеке. Они о чём-то переговаривались вполголоса, но при виде меня замолчали.

Ярость вспыхнула мгновенно. Как спичка.

Я быстрым шагом подлетела к столику.

— Это моё место! — голос прозвучал громче, чем я планировала, но мне было плевать. — Встань и иди к другому столику. Живо.

Он медленно поднял голову. В свете люминесцентных ламп его глаза казались почти чёрными, но я уже знала: при дневном свете они тёмно-зелёные, как бутылочное стекло. Он смерил меня ленивым взглядом, хмыкнул и переглянулся с другом.

— Что? — он чуть наклонил голову, и в уголке его губ заиграла та самая раздражающая ухмылка. — Первобытные люди не понимают, что им говорят?

— Ты не увидел мою сумку?! — я указала на спинку стула.

Он обернулся. Я тоже посмотрела. Сумки на спинке не было.

Я растерянно подошла ближе и обнаружила её на полу — видимо, соскользнула. Он нагнулся, поднял её и протянул мне. В этом жесте не было ни капли вежливости. Скорее демонстрация: «Вот, забери, и отстань».

— Не увидели, — сказал он ровным голосом. — Других столиков нет. Видишь?

Я оглядела зал. Он был прав. Все столы заняты. Оставалось только два места за их столом — как раз напротив.

— Не мои проблемы, — отрезала я, хотя уже понимала, что проигрываю. — Проваливайте. Оба.

— Вот именно, — он пожал плечами и продолжил есть, даже не обернувшись. — Теперь это не наши проблемы. Нам стоять, что ли? Или на улице?

— Вы могли подождать, пока освободится!

— Ну а теперь ты жди, — произнёс он безо всякого выражения и отправил в рот очередную ложку супа.

Его друг сидел молча, но я чувствовала его взгляд. Не враждебный, скорее оценивающий. Он явно ждал, чем всё кончится, и, кажется, забавлялся ситуацией.

— Пятьдесят четыре! — выкрикнула женщина на раздаче.

Я вздрогнула. Это был мой номер.

Взяв поднос с едой, я вернулась. Руки были заняты, а ставить еду на чужой стол не хотелось. Но другого выхода не было.

Я с грохотом опустила поднос рядом с его тарелкой. Он поднял бровь.

— Э-э, — протянул он.

— А что мне, на полу кушать? — огрызнулась я, передразнивая его интонацию. — Или стоя на улице?

Он усмехнулся. Не зло. Скорее удивлённо. А потом вдруг кивнул на свободный стул напротив.

— Садись уже. Места хватит. Только не кусайся.

— Не дождёшься, — буркнула я и плюхнулась на стул.

Теперь мы сидели лицом к лицу. Он — с одной стороны стола, я — с другой, между нами — кудрявый друг, который наконец перестал играть в молчанку и широко улыбнулся.

— Меня, кстати, Алихан зовут, — сказал он. — А это Батыр.

Батыр. Значит, у этого грубияна есть имя. И оно подходит ему — короткое, твёрдое, как удар.

— Понятно — процедила я, не глядя на него. — А теперь дайте поесть спокойно.

— Без проблем, — хмыкнул Батыр, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моему лицу. Быстрый. Как удар тока. И тут же исчез.

— А ты нам свое имя не сказешь?-интресуясь спросил как окозалось, Алихан.

Я вздохнув, не довольно пробормотала
—Гг. А теперь заткнись уже! Мешаешь.

Дальше мы ели в тишине. Ну, почти в тишине: Алихан пытался завязать светскую беседу, спрашивал, откуда я еду и надолго ли. Я отвечала коротко, не вдаваясь в подробности и переписовалась сл своими друзьями. Батыр же молча поглощал свою еду, но иногда я ловила его взгляд — быстрый, колючий, словно он пытался меня просканировать.

— Мы тоже в сторону Рахмановских Ключей едем, — сказал вдруг Алихан, когда я уже допивала компот. — У нас там... дела.

— Какие дела? — не удержалась я.

— Семейные, — отрезал Батыр, и его тон ясно давал понять: разговор окончен.

Я пожала плечами и допила компот. Затем молча собрала посуду на поднос, отнесла к окошку для грязной посуды и, не попрощавшись, вышла из кафе. Спиной чувствовала два взгляда. Один — любопытный, второй — тяжёлый, прожигающий.

У машины меня уже ждал дядя Талгат.

— Поехали дальше, — буркнула я, забираясь на заднее сиденье.

Он кивнул, и через минуту мы снова выехали на трассу.

Чем дальше мы углублялись в горы, тем суровее становилась природа. Дорога сузилась, асфальт сменился гравием, колёса зашуршали по камням. Трясло нещадно, и я пару раз приложилась головой о стекло. За окнами проплывали густые хвойные леса — кедры и лиственницы стояли стеной, а в тенистых низинах ещё лежал снег, хотя был июль. Воздух стал прохладнее, в салоне запахло хвоей и влажной землёй.

— Последний участок, — сообщил дядя Талгат. — Ещё километров десять — и будем на месте.

Я вцепилась в ручку двери, потому что машина то и дело подпрыгивала на ухабах. Сердце колотилось где-то у горла — не то от тряски, не то от волнения. Я въезжала в место, которое моя мать покинула много лет назад и о котором никогда не рассказывала. Что я здесь найду? И почему меня не покидало чувство, что я здесь не одна — и дело вовсе не в дяде Талгате?

Наконец дорога выровнялась, деревья расступились, и передо мной открылось Рахмановское озеро.

Я замерла.

Это было как удар под дых — только красотой. Длинное, узкое, зажатое между гор, озеро лежало передо мной, как огромное тёмное зеркало. Вода была почти чёрной от глубины, и в ней отражались заснеженные вершины и густой лес. На берегу, прямо у кромки воды, стояло несколько деревянных домиков с резными наличниками. От одного из них поднимался дымок.

— Приехали, — объявил дядя Талгат, паркуясь возле самого большого дома. — Ваш — крайний справа. Ключи на столе, там разберётесь. Завтра, если что, за продуктами можно спуститься в Жамбыл, но я бы пока осмотрелся.

Я выбралась из машины, чувствуя, как гудят ноги после долгой дороги. Вечерний воздух обжёг лёгкие холодом — здесь, на высоте, дышалось иначе. Пахло водой, костром и горькими травами. Где-то далеко лаяла собака.

Домик оказался небольшим, но уютным. На первом этаже — крошечная кухня, гостиная с камином и ванная. Я поднялась по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Там была всего одна дверь. Моя комната.

Я толкнула дверь и застыла на пороге.

Комната была небольшой, но светлой, с панорамным окном, выходящим прямо на озеро. Огромная кровать с горой подушек, белое пушистое одеяло. Большое зеркало в деревянной раме, старинный шкаф с резьбой. А главное — балкон. Я вышла на него и оперлась о перила.

Прямо передо мной, в каких-то двадцати метрах, расстилалось озеро. Вода была настолько прозрачной у берега, что виднелись камешки на дне. Дальше она темнела, уходила в глубину, к подножию гор. Вершины, покрытые снегом, розовели в лучах заката. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Лишь лёгкий плеск волн о камни да редкий крик ночной птицы.

Я стояла и не могла надышаться. В этом месте было что-то невероятное. Что-то древнее, таинственное, чужое — и одновременно странно знакомое.

Спать я легла поздно. Долго ворочалась, прислушиваясь к звукам дома — где-то скрипнула половица, за окном ухнул филин. Ветер гудел в трубе. Но когда сон всё-таки накрыл меня, он был глубоким и спокойным.

Утро встретило меня ярким солнцем, бьющим прямо в лицо. Я потянулась в постели и только сейчас заметила, какие здесь невероятные запахи — дерево, нагретое солнцем, травы, вода.

Я решила не терять времени и сразу же заняться распаковкой вещей. Чемоданы сиротливо стояли у шкафа с прошлого вечера. Я открыла один из них и начала вынимать вещи. Одежда, которую я запихивала в спешке, теперь требовала аккуратности. Свитера — на верхнюю полку, джинсы — в ящик, платья — развесить на плечики. Косметику расставила на туалетном столике возле зеркала. Книги — стопкой на подоконнике. Телефон поставила на зарядку, благо розетка нашлась рядом с кроватью.

Из самого дна чемодана я извлекла то самое шоколадное печенье, испечённое Гульжан апай. Упаковка слегка помялась, но внутри всё было цело. Я отложила его на тумбочку — будет напоминать о доме. О том доме, где меня хотя бы кто-то ждал.

Раскладывая вещи, я обнаружила старый компас, который машинально бросила в чемодан ещё в городе. Он лежал в шкатулке с мамиными вещами, которую я стащила перед отъездом. Компас был старый, латунный, с треснувшим стеклом. Стрелка дрожала и показывала куда-то не на север, а в сторону озера. Я покрутила его в руках и убрала обратно. Странная вещь. Надо будет разобраться позже.

Через пару часов комната преобразилась. Мои вещи заняли свои места, и пространство перестало быть чужим. Я раздвинула шторы и вышла на балкон. Наслаждаясь чистым воздухом.