глава 3
Поезд качало мерно и убаюкивающе.
Я лежала на верхней полке, уткнувшись лицом в прохладную стенку купе, и слушала перестук колёс. Этот размеренный, бесконечный стук странно успокаивал словно кто-то большой и равнодушный отсчитывал секунды моей прежней жизни.
Осталось два часа.
Два часа — и я окажусь там, где никогда не была. В месте, которое мама когда-то называла домом, а теперь использовала как ссылку для неудобной дочери.
Я перевернулась на спину. В маленьком купе, пропахшем железной дорогой, чужим чаем и ещё чем-то неуловимо казённым, плыл тягучий послеобеденный свет. Жёлтый, пыльный — он лениво пробивался сквозь занавески и ложился полосами на стол, на закрытые двери, на мои чемоданы.
Два больших чемодана стояли внизу, занимая почти всё свободное пространство. Я собиралась основательно — всё-таки на несколько месяцев. Тёплые вещи, которые, как сказала мама, «там обязательно пригодятся», косметика, книги, которые я вряд ли открою, но без которых не могла уехать, и ещё куча мелочей, создающих иллюзию, что я контролирую свою жизнь.
Моими соседями оказались две бабушки в одинаковых ситцевых платочках — они ехали на горячие источники и беспрестанно обсуждали давление, ревматизм и «вот в наше время поезда были чище». И один дядька — уставший мужик с залысинами, которому не хватило места в купе с его семьёй. Он почти всё время спал, отвернувшись к стенке, а когда просыпался, пил чай из мятого стакана-подстаканника и смотрел в окно с выражением человека, давно уставшего от жизни.
Я смотрела в потолок и думала о своей Тесле.
Её должны привезти через месяц. Моя серебристая, бесшумная девочка. Я представила, как она стоит в гараже — чистая, блестящая — и ждёт меня. Конечно, с горной дорогой в Рахмановских ключах она не справится: там, судя по фотографиям, даже асфальта нормального нет, одни камни да пыль. Но я всё равно её любила. Она была частью моего настоящего, от которого меня сейчас увозили.
Поезд качнуло сильнее. Я устала лежать и спустилась вниз. Бабушки синхронно подняли головы, проводили меня взглядами и тут же вернулись к разговору. Дядька даже не пошевелился. Я аккуратно перешагнула через свои чемоданы, открыла дверь и вышла в коридор.
Здесь было немногим просторнее, чем в купе. Узкий проход, окна в полстены, вечный сквозняк. За стёклами пролетали чужие города, поля, перелески. Солнце уже начало клониться к закату, и небо на востоке — туда, куда я ехала, — потихоньку наливалось густой синевой.
Я направилась в сторону туалета, лавируя в узком коридоре мимо закрытых дверей чужих купе. И тут — он.
Возник из ниоткуда, словно его выпустили из клетки.
Парень лет восемнадцати-девятнадцати, высокий, плечистый, в тёмной футболке, туго натянутой на мышцы. Он двигался по проходу стремительно, зло, не глядя по сторонам. Я едва успела вжаться в стенку, чувствуя лопатками холодную вибрацию металла.
Не помогло.
Он задел меня плечом — сильно, грубо, даже не попытавшись притормозить. Удар пришёлся куда-то в ключицу, и боль прострелила до самого локтя — горячая, мгновенная. Я охнула, потирая ушибленное место, и резко развернулась.
— Поаккуратнее! — выкрикнула ему в спину.
Он не обернулся. Только мотнул головой, будто отгонял муху.
Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
— Тупые качки, — процедила сквозь зубы, зло усмехаясь. — Совсем берега потеряли.
И тут он обернулся.
Замер и посмотрел прямо на меня — медленно, тяжело. Тёмно-зелёные глаза горели холодным, почти звериным прищуром. Причёска короткая, почти под ноль — кроп, кажется. Губы пухлые, но сжатые в тонкую линию. Красивое лицо — и грубая повадка.
Две секунды мы смотрели друг на друга. Я — с вызовом, он — оценивающе.
Потом он резко отвернулся и пошёл дальше, словно я не стоила его времени.
Я осталась стоять, потирая плечо. Боль утихала, но на её месте поселилась досада. На него. На себя. На то, что вообще обратила внимание.
— Джентльмен, — фыркнула я и пошла дальше.
Вернувшись в купе, я забралась обратно на полку и уставилась в потолок. Осталось два часа. А потом — новая жизнь, которую я не выбирала.
---
Поезд дёрнулся в последний раз и замер.
По вагону прокатилась волна оживления: захлопали двери, зашуршали пакеты, кто-то уже звонил встречающим.
Я спустилась, надела рюкзак и с трудом выволокла в коридор свои чемоданы — тяжёлые, неповоротливые. Хорошо, что ехала надолго, но сейчас проклинала каждую лишнюю вещь. Бабушки желали мне здоровья и «хорошего отдыха». Дядька уже исчез. Я вежливо попрощалась и двинулась к выходу, волоча чемоданы по узкому проходу.
На перроне в лицо ударил совершенно другой мир.
Просторно. Шумно. Пахло пылью, нагретыми за день камнями, горькой полынью и далёким дымом — словно где-то за станцией жгли костёр. Солнце почти село, и небо над вокзалом горело медным и розовым. Ласточки стремительно чертили воздух, будто подводили итог дню.
Я спустилась по ступенькам, с грохотом стащила чемоданы и замерла, оглядываясь.
Где-то здесь меня должны встречать. Родители сказали, что пришлют человека. Какого-то местного. Я вглядывалась в толпу встречающих — пара стариков, женщина с ребёнком, мужчина с табличкой, — но никого, кто искал бы глазами одинокую девицу с горой багажа.
Ладно. Подожду.
Я выпрямилась, поправила лямку рюкзака и вдруг заметила его.
Тот самый «джентльмен» выходил из соседнего вагона. Один. В одной руке — зажжённая сигарета, и дымок вился тонкой струйкой в вечернем воздухе. В другой — огромный чемодан, который он тащил с такой лёгкостью, будто тот пустой. Спортивная сумка на плече. Он спрыгнул на перрон, не касаясь ступенек, и огляделся.
К нему сразу направился другой парень.
Я его раньше не видела. Высокий, но не такой массивный. Волосы кудрявые, растрёпанные ветром. Умное лицо, очки в тонкой оправе. И улыбка — широкая, открытая, с заметной ямочкой на левой щеке.
Они поздоровались тепло, по-свойски — хлопок по плечу, короткий смех. Давно не виделись.
Я стояла в стороне, возле своих чемоданов, и сама не заметила, как уставилась на них. Вернее, на него. На грубияна. Что-то в нём цепляло и раздражало одновременно.
Кудрявый вдруг наклонился к нему и что-то зашептал на ухо, стрельнув глазами в мою сторону.
Темные, зелёные глаза медленно развернулись ко мне.
Следом обернулся и его друг.
Они оба смотрели на меня пристально, оценивающе, и под этим двойным взглядом мне стало не по себе. К щекам прилило тепло. Сердце застучало быстрее. Я мысленно обругала себя.
— Че пялишься, хамка? — громко, с нахальной ухмылкой бросил грубиян. — Влюбилась небось?
Его голос звучал низко, уверенно, с такой долей самодовольства, что у меня внутри моментально вспыхнула злость.
Я выпрямилась. Сжала зубы. Злость — моя спасительная броня.
— Я не пялюсь! — выпалила громче, чем хотела. — Я рассматриваю встречу двух первобытных людей. Тупой качок.
Кудрявый заржал. Честно, открыто, запрокинув голову. Ямочка на щеке стала ещё заметнее. Он хлопнул приятеля по плечу, что-то сказал сквозь смех и потянул его к выходу.
Зелёные глаза ещё секунду смотрели на меня. Без ухмылки. Без злости. Просто тяжело и изучающе. А потом он отвернулся и зашагал прочь, даже не обернувшись.
Я осталась стоять на перроне, сжимая ручку чемодана. В ушах звенело его «хамка». Моё «тупой качок» теперь казалось дурацким, детским.
Вечерний ветер тронул волосы, принёс запах полыни и далёкого дыма. Солнце почти село, на станции зажглись первые фонари. Я стояла над своими чемоданами — одна в чужом городе, в чужом краю — и ждала незнакомого человека, который отвезёт меня туда, где я никогда не была.
Впереди, за станцией, темнели горы. Тяжёлые, молчаливые. Где-то там прятались Рахмановские ключи — место, о котором я знала только из маминых рассказов.