Глава 4: Изнанка контроля

— И как долго, по-вашему, разум способен игнорировать системный сбой, Мирелла?
Голос доктора Стейна — сухой, размеренный, лишенный малейшего намека на фальшивое сочувствие — мягко разрезал тишину кабинета. Он не был похож на стереотипных мозгоправов из кино. Никаких кожаных кушеток и гипнотических маятников. Лаконичный интерьер в глубоких серых тонах, панорамное окно с видом на дождливый деловой центр города и идеальный порядок на рабочем столе. Доктор Стейн, мужчина средних лет в безупречных очках без оправы, смотрел на меня с профессиональным, чисто исследовательским интересом. Точно так же я сама обычно смотрела на капризные чахнущие ростки в своей теплице.
Я пошевелилась в глубоком кресле, чувствуя, как кулон на шее привычно холодит кожу сквозь тонкую ткань блузки.
— Разум — это не машина, доктор, — устало ответила я, подпирая пальцами висок. Наверное, в его глазах я выглядела жалко: бледная, с темными кругами под глазами от хронического недосыпа, который не удавалось замаскировать ни одним кремом. — Но если вы требуете точных цифр, то ровно восемь дней. С тех пор как я вернулась с фестиваля в Бриджвуде, фаза глубокого сна у меня практически отсутствует. Мой мозг отказывается отключаться.
— И включается защитный механизм в виде повторяющегося паттерна, — Стейн сделал короткую пометку в своем планшете. — Расскажите еще раз про финал вашего сновидения. Что именно заставляет вас просыпаться в состоянии тахикардии?
Я глубоко вздохнула, борясь с раздражением. Мой внутренний Мыслитель ненавидел признавать слабость, а уж тем более — копаться в субъективных, ненаучных образах.
— Всё то же самое. Белый зал из монолитного камня, перламутровое свечение. Фигуры, которые я не могу разглядеть. Но пугает меня не это. Пугает то, что во сне я чувствую... абсолютную, слепую ярость. Я стою перед ними со своими университетскими конспектами, с графиками, с какими-то формулами и кричу, доказывая, что их мира не существует. Что всё вокруг должно подчиняться законам термодинамики и биологии. А они просто смотрят на меня и качают головами. Как на ребенка, который упрямо твердит, что дважды два — пять. А потом — вспышка лазурного света, которая бьет прямо в грудь, в область кулона. И я просыпаюсь в холодном поту, с ощущение, что задыхаюсь.
Доктор Стейн отложил планшет, сцепил пальцы в замок и внимательно посмотрел на меня.
— Мирелла, давайте переведем это на понятный вам язык науки. Вы — классический перфекционист с чрезвычайно высоким уровнем когнитивного контроля. Вы привыкли, что мир вокруг вас логичен, структурирован и предсказуем. Формулы отца, ботаника, правила ухода за садом... Вы создали безупречную ментальную модель реальности. Но недавний переезд, покупка заброшенного дома, физическое истощение в теплице и, возможно, подсознательное одиночество — всё это создало колоссальный внутренний стресс. Белый зал во сне — это метафора вашего абсолютного порядка, доведенного до абсурда. Неясные фигуры — это обстоятельства жизни, которые вы не можете контролировать. Ваша ярость во сне — это бунт вашего рацио. Вы отчаянно пытаетесь «загнать в рамки формул» то, что формулам не поддается. А вспышка света, которая бьет в кулон... К слову, это очень сильный якорь. Кулон для вас — символ безопасности и той самой «живой математики» вашей матери. Происходит перегрузка, и подсознание буквально выталкивает вас в реальность через паническую атаку, чтобы спасти от ментального тупика. Вы боретесь сама с собой, Мирелла. И ваш разум проигрывает эту войну за контроль.
Его слова звучали чертовски логично. Настолько правильно и научно, что мой внутренний критик удовлетворенно затих. Никакой мистики. Просто сбой адаптации, обычная психосоматика на почве переутомления.
— И что мне делать? — тише спросила я. — Я не могу нормально работать. В теплице новые капризные виды, а у меня руки дрожат от недосыпа.
— Реальный психолог не дает волшебных таблеток, Мирелла, вы это знаете, — Стейн слегка улыбнулся. — Но я дам вам три конкретных инструмента. Во -первых, методика децентрализации. Когда вы просыпаетесь от этого сна, не пытайтесь его анализировать или злиться. Скажите себе: «Это просто электрические импульсы в моей коре головного мозга, вызванные кортизолом. Это не реальность». Во-вторых, техника заземления «5-4-3-2-1». Как только чувствуете тревогу, найдите глазами пять предметов конкретного цвета, потрогайте четыре разные текстуры, услышьте три звука, уловите два запаха и почувствуйте один вкус. Это вернет вас из пространства подсознания в физический мир. И в-третьих... временно снизьте планку. Позвольте вашему саду расти самому хотя бы пару дней. Дайте себе право на хаос. Разум должен понять, что от отсутствия контроля мир не рухнет.
Я глубоко выдохнула, чувствуя, как невидимый обруч, сжимавший голову последние дни, слегка ослаб.
— Спасибо, доктор. Это... звучит как план, которому я могу следовать.
***
Через час я уже сидела на заднем сиденье старого рейсового автобуса, который мерно увозил меня прочь от блестящих стеклом городских высоток обратно, в мою тихую, утопающую в туманах деревеньку Олантэ.
Автобус был полупустым. За немытым, покрытым каплями дождя стеклом уныло тянулись серые осенние пейзажи: потемневшие от влаги поля, голые скелеты придорожных кустарников и низкое, тяжелое свинцовое небо. Колеса мерно и убаюкивающе шуршали по мокрому асфальту, а в салоне тихо пахло старой дерматиновой обивкой и мокрыми зонтами немногочисленных пассажиров.
Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как легкая вибрация крупного мотора передается телу. Усталость навалилась с новой силой, но теперь, после разговора со Стейном, к ней примешивалась горькая капля облегчения.
«Вся эта неделя была сущим адом, — думала я, лениво наблюдая, как капли дождя на стекле сливаются в длинные извилистые ручейки. — Полный бред. Сначала этот дурацкий сиреневый сорняк, который в один вечер показался мне светящимся чудом, а потом замер и рос как обычная капризная трава. Потом эти изматывающие сны. Я ведь действительно чуть не поверила, что схожу с ума. Чуть не увязала сон с тем дурацким заброшенным чердаком и дневником травника».
Я вспомнила, как Пайпер на фестивале смеялась и рассказывала про своих родителей-авангардистов, как весело звенели её браслеты. Рядом с ней мир казался таким простым, залитым солнцем и беззаботным. А стоило вернуться в Олантэ — и я снова заперла себя в клетке из собственных страхов и маниакального желания всё контролировать.
— Кортизол и электрические импульсы, — тихо, едва слышно прошептала я себе под нос, повторяя слова доктора Стейна, и закрыла глаза. — Просто сбой адаптации. Никакой магии нет. Мир устроен логично. Дважды два всегда четыре.
Автобус мягко качнулся на повороте, въезжая на проселочную дорогу, ведущую к Олантэ. Я надеялась, что советы психолога помогут, что методика заземления вернет мне прежний покой. Я так отчаянно хотела в это верить.
***
Следующий день выдался на удивление теплым для глубокой осени. Небо очистилось от тяжелых туч, пропустив блеклое, но приятное солнце. Послушавшись совета доктора Стейна «дать себе право на хаос», я вытащила старый тканевый гамак и натянула его в саду между двумя раскидистыми яблонями. На коленях лежал раскрытый блокнот с ботаническими набросками, но я в него почти не смотрела. Было чертовски приятно просто лежать, щуриться на солнце и слушать, как шуршит сухая листва.
Карман платья завибрировал. Достав телефон, я увидела на экране имя Пайпер и невольно улыбнулась.
— Алло, эльфийский мох! Привет! — закричала трубка так громко, что мне пришлось отодвинуть её от уха. На заднем плане у Пайпер, как обычно, что-то грохотало — кажется, она опять воевала со своими горшками. — Ну как ты там, в своей глуши? Твои сорняки еще не съели тебя от скуки?
— Привет, Пайпер, — рассмеялась я, глубже зарываясь в гамак. — Нет, сорняки ведут себя мирно. А вот я... Я сегодня устроила официальный день лени. Даже дошла вчера до психолога в городе. Представляешь, он разложил мои дурацкие ночные кошмары по полочкам КПТ. Сказал, что мой белый зал из снов — это просто метафора зашкаливающего когнитивного контроля и выброса кортизола. Занудный такой мужчина в безупречных очках. Но, признаться, его логика меня успокоила.
На том конце провода повисла секундная тишина, а потом Пайпер оглушительно, искренне расхохоталась.
— О боги, Мирелла! Кортизол? Серьезно? Этот твой доктор Стейн... или как его там... звучит как ходячая инструкция к пылесосу! Слишком занудный, честное слово! Вы, ученые, готовы даже собственную душу расписать по графикам и формулам термодинамики.
— Но наука работает, Пайпер, — мягко возразила я, защищая свой рационализм.
— Работает, кто спорит. Но она делает мир таким... плоским, — Пайпер вздохнула, и я прямо кожей почувствовала, как она на том конце провода забавно крутит свои рыжие кудри пальцем. — Слушай, а может, тебе просто попробовать пустить в сердце немного чудаковатости? Ну, капельку волшебства? Я сейчас не про ведьм на метлах, глупая. Я про ту детскую, чистую радость, когда ты не ждешь от мира идеальных расчетов. Когда ты маленькая девочка, которая верит, что за углом её ждет что-то невероятное. Перестань думать о науке хотя бы на пять минут, Мирелла. Расслабься и просто впусти в себя эту искру. Разреши чуду случиться, ладно?
Ее слова мне напомнили о маме...
Мы проболтали еще с полчаса. Пайпер, как всегда, зарядила меня своим неуемным позитивом, и когда я повесила трубку, на душе стало удивительно легко. Но слова подруги — про маленькую девочку и искру волшебства — почему-то упрямо засели в голове, вибрируя где-то на подсознательном уровне.
Спрыгнув с гамака, я решила вернуться в оранжерею, чтобы заварить чаю и проверить вечернюю влажность почвы. Стоило мне зайти под стеклянные своды, как дверь за спиной скрипнула. На пороге появилась миссис Плам в своей неизменной ядовито-розовой шали.
— А, вот ты где, егоза, — добродушно проворчала старушка, опираясь на палочку. — Зашла порадовать тебя. Прижилась твоя роза, красавица, прямо глаз радует! Но ох, девка, сегодня денек тяжелый... Луна вон какая огромная встает, еще даже солнце не село, а её уже видно. Круглая, белая, как тарелка с кашей. У меня аж все суставы наизнанку крутит, точно к перемене погоды или какому поверию. Ты бы шла в дом, Мирелла, нечего в этой стекляшке допоздна сидеть.
— Хорошо, миссис Плам, я скоро пойду, — улыбнулась я, провожая взглядом соседку.
Оставшись одна, я подошла к столу. На нем стояла старая, видавшая виды фарфоровая кружка, украшенная блеклыми, полустертыми рисунками полевых ромашек. Мамина кружка. Самая ценная вещь в этом доме. Мама всегда заваривала в ней свой фирменный травяной чай, когда я была маленькой. Я бережно насыпала туда щепотку лаванды, залила крутым кипятком и потянулась за блюдцем, чтобы прикрыть пар.
И тут случилось то, чего я никак не ожидала.
Мои пальцы, до сих пор слегка подрагивающие от многодневного недосыпа, дрогнули. Горячая кружка выскользнула из рук. Я судорожно попыталась поймать её в воздухе, но лишь неловко оттолкнула от себя.
Раздался звонкий, безжалостный треск.
Кружка с ромашками ударилась о каменный пол теплицы и разлетелась на десятки мелких осколков. Горячий чай вместе со стеблями лаванды темной лужей растекся по брусчатке, заливая мысочки моих туфель.

Я замерла.

Мир вокруг меня словно остановился, а воздух стал густым и холодным.
Внутри меня с грохотом рухнула какая-то важная плотина. Обида, дикая, удушающая тоска по маме и злая, бессильная ярость затопили сознание. Мой хваленый рационализм, когнитивный контроль, советы доктора Стейна — всё это мгновенно испарилось, показавшись глупой, никчемной шелухой. Я осталась один на один со своей огромной, кровоточащей потерей.
Я опустилась на колени прямо перед этой лужей чая, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в ткань платья. Слезы обожгли глаза.
И в этот момент в моей голове, пробивая толщу горя, отчетливо всплыли слова Пайпер: *«Попробуй быть маленькой девочкой... впусти искру волшебства...»*
И я сдалась. Я впервые в жизни полностью, без остатка отключила разум. Я пропустила сквозь себя эту отчаянную, иррациональную, чисто детскую мысль. Мысль, замешанную на дикой тоске и вере в невозможное.
«Мама... — мысленно, со слезами закричала я, сжимая кулаки. — Господи, мама, если бы всё это было не просто формулами! Если бы магия существовала... Если бы прямо сейчас была хоть одна, малейшая возможность встретиться с тобой. Обнять тебя. Рассказать, как мне плохо, как я запуталась в этой дурацкой взрослой, правильной жизни. Пожалуйста... Мне так нужно встретить тебя!»
Эта мысль — чистая, концентрированная эмоция без примеси логики — вихрем пронеслась по телу, концентрируясь в груди.
И в ту же секунду оранжерея отозвалась.
Прямо под моей шеей, обжигая кожу сквозь ткань, мощным, ровным неоновым светом загорелся изумрудный кулон. Лазурное сияние пробилось сквозь мои пальцы, расходясь по теплице яркими волнами.
Я испуганно вскинула голову. Деревянный ящик в углу оранжереи, где сидел блеклый росток, дрожал. И прямо на моих глазах, под бледным светом огромной, полной луны, пробивающейся сквозь стеклянный потолок, растение начало стремительно, безумно трансформироваться, выстреливая неоновыми жилами.
Завеса моего рационального мира с грохотом закрылась, открывая путь туда, куда я так отчаянно запрещала себе верить.