Глава 2: Эхо забытых страниц

Пробуждение было сокрушительным. Первое, что я почувствовала — это невыносимая, раскалывающаяся боль в затылке, словно кто-то методично вбивал туда железный гвоздь. В горле пересохло так сильно, будто я несколько дней шла по раскаленной пустыне, с трудом сглатывая вязкую слюну. Я открыла глаза, но мир вокруг не спешил обретать четкость. Перед взором плыли рваные серые пятна.
Я лежала на сырой, жесткой земле. Пальцы судорожно сжались, и вместо мягкого ковра невиданных неоновых трав, которые я, клянусь, видела еще мгновение назад, ладони ощутили лишь холодный речной песок и склизкие корни деревьев. Вокруг висел плотный, тяжелый утренний туман Олантэ. Начинался самый обычный рассвет. Первые бледные, безжизненные лучи солнца едва пробивались сквозь густые кроны сосен.
Я резко села, превозмогая тошноту, и дико огляделась. Остров. Бурная река. Но... портала не было. Посреди клочка земли возвышалась лишь бесформенная, хаотичная груда старых, мертвых валунов, густо покрытых обычным зеленым мхом. Никакой перламутровой сферы. Никаких завихрений фиолетового света. Пространство вокруг было абсолютно, звеняще пустым.
«Лунатизм, — была первая мысль, которая вонзилась в мой раскалывающийся от боли мозг. — Мирелла, это просто классический, запущенный приступ лунатизма на почве истощения. Переутомилась в теплице, начиталась старых сказок перед сном и притащилась посреди ночи в лесную чащу. А весь этот магический бред про портал тебе просто причудился в лихорадочном сне».
Я попыталась подняться, но все тело отозвалось глухой обидой. Руки и ноги были покрыты мелкими, саднившими ссадинами — самыми обычными царапинами от колючих веток дикой малины и шиповника. Наверное, я пробиралась сквозь заросли вслепую, пока спала. Я бросила мимолетный взгляд на кулон: мне показалось, что глубоко внутри изумруда угасает едва заметное зелёное сияние, но я тут же раздражённо отмахнулась от этой мысли. «Просто блики утренней росы на гранях камня, не более того. Хватит искать мистику там, где её нет, Мирелла. Тебе нужен горячий чай и постель».
Дорога назад превратилась в сущую пытку. Путь, который прошлым вечером казался мне лёгкой, вдохновляющей прогулкой под шелест листвы, теперь растянулся на бесконечные мили. Я брела через силу, то и дело спотыкаясь о выпирающие корни и цепляясь подолом за кусты. Голова гудела так, словно внутри неё работал кузнечный цех, а колени предательски подкашивались.
Когда я наконец толкнула ветхую дверь своего дома и переступила порог, у меня едва хватило сил доползти до старого зеркала в прихожей. Я взглянула на свое отражение и беззвучно застонала. Масштаб катастрофы впечатлял: фарфоровая кожа была испачкана серой грязью и сажей, на щеке красовался длинный порез, темные волосы растрепались и превратились в настоящее воронье гнездо. Но больше всего во мне проснулся мой ворчливый внутренний критик, когда я посмотрела вниз.
— Моё платье... — вслух прохрипела я, едва узнавая собственный голос. — Моё любимое изумрудное платье. Ну и в какие дебри, скажи на милость, тебя занесло, Мирелла? Научный поиск — это, конечно, прекрасно, но доползти в беспамятстве до каких-то несусветных болот и так варварски уничтожить сшитую на заказ вещь — это уже верх безумия.
Подол платья цвета лесного мха был безжалостно порван, покрыт налипшей болотной тиной и густо усыпан странными колючими коробочками, намертво въевшимися в дорогую кружевную ткань. Я с раздражением ухватилась за первую попавшуюся колючку, собираясь содрать её и выбросить в мусорное ведро, но едва поднесла руку к лицу, как пальцы мои замерли.
Весь мой сарказм и усталость испарились в одну секунду, уступив место профессиональному шоку ботаника.
Колючка по форме идеально напоминала обычный репейник, который растет у любой придорожной канавы. Но её цвет... Она была глубокого, насыщенного сиренево-бирюзового оттенка, плавно переливающегося от одного тона к другому в лучах утреннего солнца. Я зажмурилась, думая, что это очередная галлюцинация от недосыпа, но когда открыла глаза, колючка осталась прежней.
— Что за чертовщина?.. — прошептала я, аккуратно снимая с ткани еще одну коробочку, а затем еще и еще. К концу осмотра в моей ладони лежала добрая горсть этого сиренево-бирюзового чуда.
Никакой лунатизм, никакой бред не мог изменить пигментацию обычного сорняка. Забыв про раскалывающуюся голову и жуткую жажду, я бросилась в свою рабочую комнату. Я переворачивала вверх дном все свои университетские учебники, тяжелые атласы редких растений, энциклопедии по флоре — ничего. Ни единого упоминания о репейнике с бирюзовым пигментом в природе не существовало.
Не удовлетворившись домашней библиотекой, я на следующий же день, наскоро приведя себя в порядок, собрала записи и отправилась в соседний крупный город, где находилась центральная ботаническая библиотека с огромными архивами старинных рукописей. Я провела там больше десяти часов, доводя до белого каления местных смотрителей. Я перерыла отчеты экспедиций, труды средневековых травников, современные каталоги мутаций флоры — глухо. Абсолютная, глухая пустота.
В этот момент во мне проснулся азарт истинного исследователя. Я решила твердо: никому ни слова. Никакой магии тут, конечно же, нет — я, как человек с высшим образованием, отказывалась верить в мистические сказки. Скорее всего, в той же глухой, нетронутой лесной чаще Олантэ, благодаря уникальному микроклимату и тем самым «земным венам», о которых болтали старики, развился редчайший, изолированный вид, который еще никто из ученых мира не успел открыть и описать. И я буду первой, кто это сделает!
Вернувшись домой, я уединилась в теплице. Аккуратно, с помощью пинцета и скальпеля я вскрыла жесткие сиреневые коробочки. Внутри них обнаружились крошечные, продолговатые семена, которые едва заметно, как мне показалось, отливали перламутром. Я бережно подготовила самую лучшую почву, обогатила её азотом и фосфором строго по академическим формулам, высадила семена в отдельный закрытый ящик и создала идеальный температурный режим. Теперь оставалось только ждать.
Однако на этом загадки не закончились. Дом, который я купила, хранил свои тайны. Всё лето я посвятила исключительно саду и оранжерее, наводя порядок в жилых комнатах лишь поверхностно. Но теперь, когда семена были посажены, а исследовательский зуд не давал мне покоя, мой взгляд упал на заколоченную дверь, ведущую на чердак.
Старожилы упоминали, что до меня здесь жил какой-то нелюдимый, странный старик, который редко выходил к людям и практически сошел с ума от одиночества перед тем, как бесследно исчезнуть. Вооружившись монтировкой, я с трудом оторвала старые доски и поднялась по скрипучей винтовой лестнице вверх, в душное, пахнущее сухими травами и вековой пылью пространство под крышей.
Чердак был завален хламом. Сквозь маленькое круглое оконце пробивались косые лучи света, в которых кружились мириады пылинок. Здесь стояли поломанные стулья, старые холсты, разбитые химические реторты и... десятки картонных коробок, набитых бумагами. Как истинный книжный червь, я просто физически не могла выбросить этот массив документов на помойку, не изучив его.
Я провела на чердаке несколько часов, разбирая старые счета и пожелтевшие газеты, пока на самом дне огромного кованого сундука не наткнулась на толстую тетрадь в потрепанном кожаном переплете. Это был рабочий дневник-гербарий того самого прежнего владельца.
Когда я открыла его, у меня перехватило дыхание. Страницы были заполнены убористым, нервным почерком. Но главным шоком были прикрепленные к пожелтевшим листам образцы растений. Они были безумными, фантастическими, нарушающими любые законы биологии. И на третьей странице, среди высохших, но сохранивших свой странный оттенок листьев, я увидела его.
Точно такой же сиренево-бирюзовый репейник.
Текст под ним был написан сухим, почти научным полупонятным языком, но вместо привычных формул, латыни и описания фотосинтеза там содержался настоящий бред сумасшедшего. Старик писал о «фазах лунного света», о «насыщении почвы озоновыми разрядами во время грозы» и о странных настойках, которые больше походили на рецепты средневековой алхимии. Но больше всего меня возмутила одна фраза, подчеркнутая жирной чертой:
«Они не питаются водой. Они не знают, что такое солнце. Эти дети первородного хаоса цветут лишь тогда, когда пьют эмоции того, кто их посадил. Оставь свой разум за порогом, иначе они зачахнут».
Я раздраженно захлопнула дневник, подняв облако пыли.
— Какая чушь, — вслух произнесла я, поднимаясь с колен. — Эмоции? Питаются чувствами? Этот бедный старик действительно окончательно лишился ума на почве одиночества. Растениям нужен правильный полив, качественный грунт, азот и сбалансированное освещение. Я — дипломированный специалист, и я докажу, что все его бредни — это лишь плод больной фантазии!
Я забрала дневник с собой и спустилась в оранжерею, полная решимости доказать превосходство строгой науки над безумными суевериями. Но стоило мне подойти к ящику с посаженными семенами, как моя уверенность слегка пошатнулась.
Прошло всего два дня, а земля в ящике уже пошла трещинами. Из неё пробились первые ростки. Вот только выглядели они жалко: стебельки были вялыми, блеклыми, они безжизненно клонились к земле, несмотря на то, что я рассчитала дозировку воды и удобрений с точностью до миллиграмма. Растение явно умирало, не поддаваясь никаким законам университетских учебников.
Я почувствовала, как внутри меня закипает глухая, неконтролируемая ярость. Ярость перфекциониста, чей идеальный план рушится на глазах из-за какого-то паршивого сорняка.
— Да что тебе еще нужно, чертов ты огрызок?! — в сердцах крикнула я на пустой ящик, стукнув кулаком по деревянному борту грядки. — Я дала тебе лучший грунт! Я вымерила каждую каплю воды! Ты должен расти, слышишь меня, должен!
Я тяжело дышала, чувствуя, как от злости к щекам прилила кровь. И вдруг... в теплице воцарилась абсолютная тишина.
Прямо на моих глазах вялый, блеклый стебелек, в который только что пришелся всплеск моих бурных эмоций, резко дернулся. Он распрямился, словно наливаясь неведомой силой, и в одну секунду выбросил вперед сочный, крупный сиреневый лист. Более того, по его прожилкам пробежала легкая, едва заметная пульсирующая бирюзовая искра, и росток начал мягко, фосфоресцировать в полумраке оранжереи, разгоняя вечерние тени.
Я замерла, так и оставшись стоять с поднятым кулаком, а моя дерзкая, предвкушающая улыбка медленно вернулась на лицо. Мои строгие научные теории только что с треском рухнули, но вместо страха я почувствовала дикий, безумный восторг.
— Ну надо же... — тихо прошептала я, наклоняясь ближе к светящемуся листку. — Значит, эмоции, да? Ну что ж, поиграем по твоим правилам.