Про романы между юной девушкой и миром вокруг

Опять и опять. Сосуществование с плюс одним человеком: считайся, встречайся, слушай часами. Целуйся, когда нужно, спи, когда не хочется.
Я другой привычки. Мне не нравится оголять душу, я сама готова заглушить любую свою боль, любые свои чувства, мне не нужен вердикт семейного совета. Обхожу правду о себе. Обхожу опасность не понравится.
И я честно стараюсь не пугаться недостатками, пытаюсь принять их и надеяться на улучшения. Но ничего не меняется. И я играю мать Терезу и прощаю очередную оплошность, пусть даже самую ерундовую, что он, к примеру, не сказал «спасибо» кассиру в продуктовом, но в голове добавляется пункт в скрытом, даже от меня самой, списке. И когда отведенные страницы заканчиваются, заканчивается и моя привязанность к человеку, странным образом остается только лишь неприятный прохожий. Ну, здравствуй!
А дальше глупая провокация скандалов. Они позволяют ненадолго выплекснуть наружу все паразитирующие мысли, отравляющие мозг, они оголяют правду с самой уродливой стороны. А после долгих слез и истерик, после жестоких слов и царапин на руках, после робкого и нежного поцелуя-примирения – мой список аннулируется, давая шанс человеку пробыть в моей жизни еще. Вот только с каждым наступает момент невозврата, когда поцелуй звучит жалко и слизко, когда я тянусь очистившимся сердцем, а меня просят уйти. Закончились мои странички в невидимом списке головы другого человека.
Тогда у меня был роман с Андреем, и мы опять очень сильно поругались. Он жил почти на отшибе города, где совсем близко тянулась полоса темного леса. Рядом стройка жилого комплекса. Пустые улицы будущего вечного шума. Недостроенные здания тянулись к небесам, будто пытаясь найти себе спасение от участи вечно замереть на месте. Мне хотелось остановить мгновение, чтобы у них всегда было волшебное «завтра». Завтра, в котором они вырастут дальше, поднимутся выше.
Я пошла возле освещаемой проезжей части наверх холма. Подул ветер, и я пожалела, что не захватила с собой кофту потеплее. Летние ночи нужно проводить в алкогольном опьянении, а не легкой одежде на безлюдных улицах. Голова болела из-за слез, ситуация казалась глупой, я сама дурой. Можно было бы понадеяться на завтрашний день, но если сегодня, вчера и дней пять назад, и даже месяц назад все было неизменно сложно, не должна ли я была собраться с силами, вернуться к Андрею и сказать, что мне не нужна больше его любовь. Что эта любовь создана не для меня, и я хотела бы, чтобы моя любовь была для него – но это не так.
Завтрашний день ничего не поменял бы. Каждый миг своей жизни, если смотреть откровенно, я легко променяла бы на смерть. Каждую минуту с любимым человеком, каждый громкий смех, каждый сумасшедший поступок. И невозможно постоянно оправдывать себя смертью родителя. Невозможно постоянно жить картинками прошлого. Внутри меня живет счастье, живет любовь к жизни. Вот только спросив себя: «а что изменится, если меня не будет?» Я отвечаю: «ничего».
И это ничего повсюду. Больно? Ничего! Страшно? Ничего! Хочется большего? Ничего! Ничего – девиз сильных. Сильных и пустых. В детстве у меня была кукла, прекрасная кукла. Надавишь – а внутри один лишь воздух. Вот и у меня сейчас, кажется, тоже только он.
Не помню, как вышла к реке, вот только увидела ее и как зачарованная пошла прямо, невзирая на высокие кусты, царапающие голые ноги. Я спустилась по пригорке, села и уставилась в мутную толщу воды.
Мне все привиделось, внушала я себе. Показалось. А сердце стучало как ненормальное: нет, нет, нет! Она!
Плыла себе на глубине в черном длинном платье с открытыми руками, вода игралась ее волосами, а сама она будто и не подозревала, что давным-давно мертва – моя мать.
Она почти не различалась от воды, кожа ее приобрела зелёный оттенок, в длинные волосы вплелись зеленные растения, что не рассмотреть издали – в детстве одни из них спутывали ноги в воде, не давая от страха далеко отплывать от взрослых. На уровне глаз, смотрящих на меня – я чувствую – белая Нимфея.
Но как она могла оказаться здесь? Ее место со своей семьей. Куда подевалось ее белое длинное платье, из которого она не вырастала с подросткового возраста?
Я присела не берег и некоторое время не отдавала себе отчета в том, что пальцами ушла в землю, разодрав траву, что глаза покраснели от слез, а спина предательски дрожит. Как мне теперь уйти? Как мне вообще теперь быть? Я не могу бросить ее, не могу и рассказать отцу. Отчего-то все это похоже на галлюцинацию, на шутки одуревшего мозга, я позову сюда его, а он ничего не увидев, лишь больше разочаруется во мне, посмотрит своими синими-синими глазами, вздохнет, присядет рядом и будет молчать с укором, пытаясь понять: «за что?».
Что же ты натворила, что смерть привела тебя сюда?