Какое кино

Three, two, one цифрами. На черном фоне раскрытая в реве пасть льва начинает показ.
Картинка телевизора покрыта шумящими тонкими полосами, имеющими общий, один на всех, писк в половину звука основного аудио сопровождения.  Я знаю, что сейчас будет на экране, но жду, сгрызая изнутри рот. Вот оно – одно из первых моих детских воспоминаний. Вот и она – среди сплошного снега.
Сейчас моя семья практически вымерла. Несчастье за несчастьем забирало каждого из наших. Я истоптала все тропинки местного кладбища, где меня отправляли прочь в сторону и не обращали внимания под шум общего рёва горя, делясь слабой надеждой, что некое абстрактное другое придет в нашу жизнь и вытолкнет смерть за порог родни. У моего отца было шесть братьев, кроме двух, все имели хотя бы по одному ребенку, общее их число было около одиннадцати или двенадцати, с одним братом связь была потеряна, когда он эмигрировал, порвав с нами все общение. Последним живым остался мой отец – второй по старшинству в семье сын, в тридцать семь лет оставшийся со мной вдвоем живыми людьми с кровью, а не земляными червями на месте бывшего сердца.
Но воспоминание связано вовсе не со смертью, а с последними попытками жизни.  Втроем с родителями мы не часто приезжали погостить к маминой маме, бабуле. Она жила в небольшом деревенском доме за много километров от города, в часовых поездках среди полей и мелькающих незнакомых людей. Часто отец отвозил меня к бабушке и оставлял на некоторое время,  чтобы оставаться с мамой наедине в нашей квартире, потерявшей радость и  постоянно тянувшей из нас скорбное молчание.  Она много лет назад ворвалась к нему в сердце со своей любовью и уединенной близостью, и если он был готов делиться со мной ее безграничным чувством и вниманием, то с некоторых пор, он будто жалел о моем существовании, забыл о моей собственной любви маленького человека, оставленной на горячей печке, от скуки пересчитывающей пауков на выбеленном углу потолка, в обнимку с котом, сопящим источником нахватавшей нежности.
И вот: настоящая зима! Все вокруг белым бело! Меня не выпускали во двор, потому что ноги почти целиком проваливались в сугробы и я жалобно пищала о помощи, не умев издавать человеческие звуки. Я любовалась снежным царством за окном, сидя на подоконнике все с тем же котодругом, как услышала скрип деревянной двери, когда все взрослые должны были быть заняты в другом конце дома.
Зачарованная я слезла с подоконника и пошла к запрещенной двери. Рука моя испуганно отдёрнулась от ручки, не успев даже толком дотронуться: «Вдруг нельзя?». Но любопытство взяло верх, и через секунду уличный свет ударил в глаза.
Я ослепла! – первая мысль. Настолько оказалось невероятно ярко под солнечными лучами. Но картинка понемногу вырисовывалась, а в середине картины– силуэт тонкого тела.
– Уходи! Просто уходи! Не смотри! – кричит мама.
И мне нравилось воображать всегда, как она тогда выглядела. Одна, стоявшая в черном длинном пальто, с поредевшими от болезни волосами, но такими же длинными и всегда распущенными, всегда курящая. Ее прозрачное спокойное лицо, с втянутыми во время очередной затяжки щеками.
Стоит ей лишь выдохнуть, как дым попадает мне в глаза и уносит в настоящее от слишком близкого просмотра.
Красивее зрелища не сыскать. И понимаю: можно сколько угодно идеализировать человека, который в твоем понимание должен быть «именно таким»  – при условии его полного отсутствия. Но что плохого в столь безвредном наслаждение образом ушедшего навсегда человека.  Вред начинается в крайней нехватке, в приостановке дыхания, в нескончаемом потоке слез. Я не больна, но мне нужно быть такой. Мне нужно быть ей. Раз нет ее самой.
Почему она должна была уйти, оставить меня саму себе на попечение, допустить, чтобы я познавала жизнь не через ее советы, а через ее смерь. И сама себя останавливаю: все это похоже на недалекий юношеский бред. Мало ли подобных мне? Мало ли людей со своим личным несчастьем?  Проглоти.
И я смотрю на людей вокруг. Смотрю на жизнь. Но опять вижу лишь ее лицо близко-близко, и опять просыпаюсь по ночам, кашляя от дыма.
Есть одно небольшое видео, где она еще беременна. Отец просит дать мне, не родившейся, наставление. Она долго смеется, а потом видео обрывается. Я включаю на повтор, отец просит дать мне, не родившейся, наставление, она смеется, видео обрывается. Просит, смеется, обрывается. И еще просит. И еще обрывается. Смеется. Обрывается.
Дым, дым, дым! Откуда же он может браться в таких количествах!