Суть волшебства вокруг

Отчего воспоминания столь произвольно кружатся хороводом у меня в голове? Отчего некоторые пылятся в далеких уголках разума, когда другие идут со мной большую часть жизни, отражая реальность зеркалом прошлого? Я безмолвно смотрю на них, брови встречаются в складке морщины.
А как было бы, доведись мне самой выбирать воспоминания для импровизированных остановок в памяти, только бы провести их с собой за руку сквозь дебри лет, городов и мужчин. Хотела бы я запечатлеть в мельчайшей подробности каждую секунду своего величайшего счастья. Хотела бы я отпустить разочарования, сказав им слова прощания, что вырываются у меня на деле криком раненного животного, подбитого в грудину. Я хотела бы рассмотреть еще раз лица самых близких мне людей, с чистым сердцем оставив позади всю нашу общую боль tet-a-tet, что мы умудрились натворить, рассматривая на пленке кинофильма чудеса, что пришлось им сотворить с моим сердцем.
Я мало успела понять по-настоящему. Но кто виноват, что в двадцатилетнем возрасте тебе хочется строить мечты и планы, надеяться на будущее, что того и гляди обведет тебя вокруг пальца и станет пролетевшим прошлым; в двадцать слишком силен дух веры в мир и достойнейших людей, подобных сиянию чистого голубого неба и прикосновению звезд к встречающих сон, закрывающихся глаз.
Я носитель времени и мысли, воплощение желания жизни от удовольствия к удовольствию, не отдавая свое сердце в руки организации душевного атеизма. И я не могу быть виноватой, что во мне не находится искреннего интереса слушать отвращающих от жизни, и я противлюсь их гниющему у корней убеждению в своей правоте, поросшего на плодородных землях неудачи и лени. Они, эти сущности – мы не они, они только напоминают человека с кровью и плотью, которыми когда-то были, они давят злыми самодовольными словами учебы начинающей самоненависти на выпуклые красивые уши формы ракушки, и читает морали – как это выглядит?
В конце концов, может ли быть полезен совет от абсолютно несчастной души, и как много тех невезунчиков, что доверятся рту говорящего с темными уродливыми зубами, от которых хочется перевернуть глазные яблоки у себя внутри с пару раз и оказаться в безвыходной спасительной ситуации.
Однажды мне привиделся образ девушки. Она плыла, присев на деревянном неуклюже сделанном плоде из связанных толстой веревкой брёвен. Короткие чёрные волосы, выбившиеся из длинного хвоста, доставали кончиками до поднявшихся плеч, ветер, а не вода, игрался с ними. Она полулежала, едва касаясь дерева животом, уперевшись на логти и повернув пятки к небу – привет летнему солнцу. На ее лице читалось полное удовлетворение выдавшейся водной прогулкой.
Веселым голосом она говорила со мной – я была на расстоянии вытянутой руки. Она провела пальцами по моей щеке. Наскоро оборвавшийся миг.
– Не знаю, смогла бы я, – говорит она мечтательно, – наверное нет...
А я будто и не слышу, взгляд мой прикован к ее руке с маленькими по-детски ненакрашенными ногтями и татуировкой клевера размером с монету на месте сгиба кисти. Она делает плавное движение пальцев до неё, не дотягивается до удачи и также плавно скользит ими дальше – согнуть большой палец и получится кулак – с мечтательным взглядом она многократно повторяет этот танец кистью руки.
Кто она?
Я где-то знала или видела это движение раньше. Я знала когда-то своими глазами, как любит она совершать этот обряд рукой. В комнате полной людей, позабыв про всех, уйдя в мечты. Она умеет изгибаться руками больше, чем всем телом – они полны правды и любви, надежда на удачу не оставляет их.
Она выключает почти весь свет, и под тихую музыку на французском, ее ладони изгибаются для театра теней, сегодня премьера для единственного нашедшегося во снах зрителя. Глаза её покрыты блестками, на ногах переливаются колготы. Комбинезон прикрывает только самое сокровенное, оголив ноги и  почти всю спину. Не то, чтобы надеясь, что не найдётся любителя примерить на вместимость свой нос во всех дверных отверстиях, высказать своё скромное мнение размером с небоскрёб, но особо это мнение и не расслышав за мелодией нежности. Это мог быть наш «учитель жизни», так и видно, как слюна на тело женщины выделяется у него как при взгляде на аппетитную грудинку – "сиди дома, жена, не смотри ни на кого, не говори не с кем, не будь нигде и никогда, кроме нашей квартиры и нашей кровати".
И вот этот образ растворится. И вот одна сплошная тишина.
И я не помню ни внешности матери, ни её голоса, а прикрыв глаза, вижу лишь слабый силуэт женщины, бывшей при жизни самым дорогим для меня человеком. И не удается уберечь себя от другой личности. Она дала мне жизнь – он отобрал. Тот, кто растерзал мое существо, кто оставил в бесконечной ловушке, вот чье лицо каждой черточкой стоит передо мной ежесекундно. Неразделимый от меня мужчина, мерзко усмехающийся при каждом новом тоне боли моей души.  Его лицо напоминает мне, что у мертвых нет никакого права корить. И я тону.
И много лет меня окружает одна вода. Летом теплая и приятная, зимой же, заледеневшая, не позволяющая ни одного даже самого слабого движения. Она поработила меня, отобрав волю. Слабое течение перемещает меня с места на место, а мне остается смотреть прямо перед собой, куда бы это ни было, но чаще всего речные жители маленькими тельцами, почти до краев наполненных душой, помогают моей оболочке развернуться, так, полная трепетной признательности, не произносящая не слова, я  поднимаю глаза вверх – в небо, сквозь толщу привычной мутно-зеленой воды, пытаюсь рассмотреть силуэты и всегда отвлекаюсь на мысли о настоящей жизни, оставшейся за моей спиной в момент удара щеки и живота о ночную речную клетку.
Когда-то я дышала кислородом, что моя грудь поднималась и опускалась от пробежки в лесу так часто, что вожделеющие склизкие глазища выползали на поворотах, а я смущенная красными щеками и вспотевшими руками, неслась быстрым шагом домой, где пряталась в душе от их взглядов, не смываемые из памяти простой водой, как я не стирала себе кожу. Я до сих пор помню глаза каждого из тех, кто регулярной частью своего дневного распорядка дня видел пристальное слежение за юными бегуньями, готовящимся к школьным соревнованиям. И во мне нет сил вспомнить сколько мне было лет, когда я впервые посмотрела на свое тело как на опасность.
И даже однообразные дни могут внушить очарование ожидания «чего-то там» за новым поворотом. Меня нашла моя подруга, и тоска ослабла. Она появилась из ниоткуда, и я не смогла вспомнить встречи с ней в своей кислородной жизни, а может воздух, которым мы дышали, мы находили в разных десятилетиях.
Я отвыкла от звука голоса и вдруг: женская мягкость, материнская забота. Я не помнила ни своего начала, ни своего конца, но голос, звучащий с сухой земли ошпарил меня желанием вытолкунть себя в реальность – пусть и мертвым телом на берег.
Первое время моя подруга подолгу сидела на зеленом берегу под покровом пушистых берёз и теплых лучей лета, мало говорила и тихо плакала, неуклюже уронив руки на колени и спрятав от меня лицо. Я понимаю, ведь не каждый день можно увидеть мервую-живую девушку.
Осмелившись, она входила в воду по пояс и протягивала ко мне свои руки, будто хотела достать на сушу. Я с нетерпением ждала: решится ли она сегодня. Но она никогда не решалась, а от ее рук до меня всегда оставалось огромное пространство, способное стереть выражение лица – может, поэтому, она и не знала, что я так ждала, а протянуть свою кисть к ее, не помогли бы мне никакие теплые воды дома. И когда она уже с мокрыми ногами и опустившимися уголками рта возвращалась на пачкающую светлые шорты траву, я пыталась натянуть свою самую нежалкую улыбку, на которую была способна, лишь бы показать действием или взглядом: все совершенно нормально, я уже привыкла. И одиночество не так уж плохо, как могло бы показаться. И смерть – это все лишь конец. Его не стоит так уж и бояться, чтобы забывать жить. Потому что никак не спастись от этого мгновенья страха, он настигнет каждого, и вдруг, не переполошись я так сама, будь я к этому готова – меня бы здесь и не было. Страх – это всего лишь очередной лживый товарищ, которого нужно остерегаться. Как красивый мужчина, ласкающий тебя змеиными обещаниями, проваливающийся сквозь землю.
Девушка казалась мне редкой красавицей. Удача ли это повернулась ко мне лицом? Или же, заговори со мной ворона человеческим голосом, да еще и прилетай она каждый день на берег моей реки – я была бы зачарована и ей. Ворвалась в меня, все значение жизни заключила в себе. Я захотела прожить еще одну жизнь: любить ее, поклоняться и оберегать. Застыла картиной: упавшая на колени, укрытая волосами, не в слезах, а в рыданиях при виде меня.
Как много ловушек запрятано в иных лучезарных глазах и широких улыбках. И хотя я не помню ничего из своего прошлого, никогда за все свое существование во мне не росла такая дыра от боли, как от ее слез и ударившихся об землю коленей в очередном всхлипе – это вся ее душа, это ее самое сокровенное, это она сама.
Почти всегда ее волосы были собраны в хвост, из которого выпадала длинная челка. Мне же нравилось, когда она снимала резинку, и темные локоны спадали на грудь. В иной день лучи играли с цветом, создавая синеву, лучи наполняли теплотой привычно тоскливое и скованное лицо, что я не могу вспомнить; лучи заставляли девушку чихать, от чего я пускала полные восторга пузыри.
Мне хотелось бы верить, что при жизни мое сердце было огромным подобно сердцу моей подруге. Потому что ее то наверняка было просто немыслимых размеров, раз она покидала свой мир, только чтобы провести время со мной и рассказать о том, как сейчас все вокруг. Она не знала точно, слышу ли я ее, ведь вода надо мной никуда не исчезала, но я слышала и слушала, и это было самое прекрасная пора моей смерти.
Ее голос звучал отдаленно, но я легко различала слова. И говорила она по большему счету о себе: своих днях, мыслях, чувствах. Как я была благодарна судьбе за нашу встречу. Ей казалось, что она сошла с ума, раз видит меня. Она не могла никому рассказать обо мне, но не могла и оставить.
Мне хотелось бы поделиться с ней историей своей смерти, хотя бы теми жалкими воспоминаниями, что у меня были. Но далеко не все наши желания осуществляются.