ТЛЕЮЩИЕ ВЕТВИ ЛЕСА БЛУМ (4) Пламя сошедшей на нет свечи
4. Пламя сошедшей на нет свечи
Наташин дом всегда был на краю леса. Правда, окна квартиры смотрели в противоположную сторону, так что лес мог быть спокоен. Спустившись из квартиры на пятом, последнем, этаже, два или три человека вышли из облицованного белой плиткой подъезда и не торопясь, под угары и залипания, добрели мимо затонувших в зелени ограждений и тротуаров до остановки двадцать седьмого трамвая, поехали до больших прудов и, посетив продуктовый магазин, обосновались в непримечательном подлеске на окраине Тимирязевского парка. Если они хотели избежать большой толпы, но не забираться в удаленные от прудов чащи, то, выбрав полузаросшее место неподалеку от бессмысленной стены поперек парка, рассчитали, безусловно, верно, однако на месте их благоразумие оказалось избыточным: учащиеся смогли покинуть свои институты, не менее бессмысленные, чем стены поперек парка, только к семи-восьми часам вечера, и к тому же недавно начавшийся дождь становился все более навязчивым. Я освободился в половине восьмого и гнал по пересохшим тропам пустеющего леса, доводя мышцы голеней до состояния разогретых камней.
«Ну наконец-то! Есипенко тут уже весь лес распугал своими ауканьями!»
«ААУУУ»
«Остановитесь!»
«С днем рождения!»
«Спасибо. Короче, я тут пыталась разжечь костер и проиграла...»
«Нужно больше хвороста, это прогорит».
«Кстати, дождь начинается».
«У нас тенты есть, только их надо натянуть. Я не умею, если что».
Меня послали за ветками для костра, но веток среди кустов и молодых побегов не было, и я просто расшагивал то в одну сторону, то в другую, опустив взгляд в землю и старательно приминая подстилку. Такими хождениями я мог напоминать персонажа абсурдистской пьесы. В какой-то момент то ли мне крикнули надеть дождевик, то ли у меня самого промелькнуло это в голове. Дождь и в самом деле усиливался.
Вернувшись с неубедительной парой палок, я присоединился к сооружению защиты от дождя. Задача оказалось тяжелой и дебильной. Пресловутые тенты представляли собой две небольшие клеенки, а достаточно толстых деревьев, чтоб их подвязать, нашлось только два. Итоговая конструкция напоминала солидный бомжатник: два держащихся на честном слове тента подпирались по центру палкой, а образовавшийся зазор был находчиво заткнут зонтиком.
На костре мы даже смогли поджарить сосиски. Вика пригласила всех продолжить тусить у Наташи дома, но, почувствовав усталость и неясное бессилие, я слился. Был ли на обратном пути дождь, я не помню.
Когда зимой мы с Викой сделали вечеринку интровертов, ходили раздельно по лесу и переписывались, мы в конечном счете все-таки встретились и пару часов побродили вдвоем. «Может, сейчас просто взять и сказать ей?» – вертелась в голове мысль. «Что именно ты хочешь сказать?» – отзывалась другая, и в голове запускался целый каскад самоедства. Ведь неуверенность в себе – это не тупой стоппер, совсем наоборот: сначала ты просто не разобрался в своих чувствах, потом боишься рассказать о них, потом не знаешь, как объяснить, почему так долго не говорил, и в итоге просто опускаешь руки. И думаешь уже не о том, сказать – не сказать, а о том, какой же ты конч. Она спрашивает, почему ты молчишь; о чем ты думаешь. Ты что-то говоришь в ответ и ненавидишь себя еще больше: ты только что спиздел человеку, которому меньше всех на свете хотел бы врать. А дальше вы просто прощаетесь, и ты просто идешь домой, и ты отлично знаешь, откуда в тебе усталость и откуда неясное бессилие.
Съемная квартира как-то неожиданно возникла. Мы некоторое время не виделись, а потом договорились затусить. Встретились у «Золотого кольца» и пошли во дворы, где неподалеку был ее дом. Дом, где мы с Наташей и Викой закрывались в ванной и выключали свет, где Дамир после трипа забыл телефон в диване, Ватагин назначил Антона Грицанова «ректором института дефлорации», а Вика ломала замок на люке, мы вылезали на затянутую проводами крышу и все равно выглядели маленькими на фоне окрестных высоток.
– В смысле, ты куда? Я же съехала оттуда.
– О как. А когда?
– Лол, серьезно? Месяца три... или четыре назад. Ты не мог не знать, я же писала про то, как ебнутая соседка вызвала ментов и я орала «Прячьте траву!»
– Я думал, это тут было. Думал, мама уезжала просто.
– Нет, ты что! Мы поговорили, и они нашли мне съемную комнату в коммуналке.
– И далеко она отсюда?
– Минут десять. Рядом с Жениным домом.
Пожалуй, это было самое тихое лето: ни универа, ни каждодневной работы, ни отпусков, только периодические встречи с друзьями, многие из них, конечно, в Тимирязевском лесу. Наша компания вполне закоснела, растеряв по пути почти всех социально одобряемых персонажей. Помню, как после одного из ураганов кое-где в парке образовались завалы деревьев, среди которых было особенно много берез. Мы ходили от завала к завалу, демонстрируя друг другу свою паралимпийскую акробатику, а в промежутках говорили о биологии. О биологии, потому что в тот день с нами была Лида. Когда исчерпал себя классический разгон «жизнь говно», Лида развернула беседу в обсуждение видовых отличий местных растений и насекомых. Была, конечно, и другая возможность: слушать Лидины байки с соревнований по ориентированию – свежие или классические, разобрать было непросто. В целом, было лампово. Когда завал у «Оленьего озера», которое за пару лет заросло еще сильнее, нам надоел, мы двинули в сторону Вучетича и по дороге неожиданно натолкнулись на Белку и ее друзей с биофака. Валя был худощавым пареньком в очках, с синими волосами. Он, кажется, спросил, идет ли ему. Я не знал, идет ли ему. Вторая девушка была похожа на хиппи; впрочем, сказать это о студентке биофака конца 10-х – все равно что не сказать ничего.
Вместе мы добрели до завала возле пятидесятой больницы и стали играть в крокодила*. Пять или шесть человек, как голуби, сидели на ветке упавшего дерева, на три метра возвышаясь над тем, кто показывал – сложные слова или простые, с отыгрышем или с ленцой, а то и вовсе не показывал, вовлекшись в какой-то разговор. Вообще, чтобы сильно играть в крокодиле, достаточно брать слова, стоящие особняком и редко используемые (например, прохиндей или катавасия), либо сложные слова с невыразительным корнем (например, разработка или переиначивание). Вика с Наташей предпочитали первый вариант, я – второй. Леша, который «крокодил ам-ам», давно с нами не тусил. Когда мы шли в сторону пруда, Лида наперечет вспоминала произведения Чайковского – то ли оперы, то ли симфонии. Остальные притихли, такое трудно было парировать даже Вике, хотя она окончила музыкалку. Когда мы уходили с завала, разговор каким-то образом коснулся митингов. Лида непререкаемым тоном заявила: «Эти наворовались, теперь другие поворовать хотят!» К Вике собирался подъехать ее парень Андрей. Я сказал, что устал, и пошел домой.
В какой-нибудь день можно собраться и посмотреть кино, ну или снова погулять. Вика будет во всем коротком и летнем и расскажет, что накопилось у нее на душе, Наташа будет говорить чуть-чуть, я буду почти только шутить, Дамир что-то скажет, если Вика его спросит. Вообще, все по-разному коротают большую ночь при свечах. Я с некоторых пор залип на огонь, неуловимые языки пламени.
Вика с Наташей и Лерой ездили второй раз на Утриш и привезли оттуда по-настоящему летние впечатления. Они встречались с Админом, посещали таинственные полуночные джемы, всех и всегда приветствовали «С добрым утром!», пережили нашествия енотов после захода солнца. У Леры оттуда есть красивая голая фотка в море. Лера вообще очень открытая: однажды подошла к парню в метро и оставила ему свой номер.
Меня на Утрише не было, я тогда думал, что буду учить детей, и после муторных переговоров с общими знакомыми вписался на летнюю школу со своим мини-курсом. Школа проходила в пансионате под Звенигородом: лиственницы, скамейки, кирпичные здания – все как всегда. На задний двор спускалась массивная бетонная лестница со второго этажа. В пятистах метрах от здания был крутой спуск к заросшей реке. Историю на школе преподавал Миша Ватагин, который к тому времени прижился в допобразовании. В школе он иногда говорил о том, как станет преподом и будет глумиться над учениками. Нам эти разговоры казались в пользу бедных: от Ватагина все ждали чего-то очень значительного. Стоя у сцены актового зала, как всегда в костюме и галстуке, он по-прежнему выглядел как успешный доцент или, может быть, партийный начальник. Он говорил со своей бывшей, а может, и не бывшей девушкой, с которой мы договаривались о моем участии на школе.
– Привет, Миш, – я подошел и поздоровался.
– Привет, Саша.
– Ладно, не буду мешать. Пойду...
Вика и Наташа были на небольшой встрече одноклассников, я не пошел. Мы гуляли по Лиственничной, и Вика пересказывала, кто там был и что рассказывал. Я сказал, что мне странно, как люди могут с таким воодушевлением говорить про свою работу во всяких агентствах, фирмах, не говоря уже об ипотеках и детях. Мне кажется, жизнь как-то не об этом должна быть. «Ну вот поэтому, Саш, я дружу с тобой, а не с ними», – сказала Вика.
Еще когда мы переписывались по несколько часов каждый день, я прочитал Сартра и пошутил, что, мол, я, как Антуан для Анни, буду придорожным столбом, который как стоит в одной точке, так и будет стоять там всегда. Почти все мои шутки – это ироничное обыгрывание правды, но тогда я надеялся, что эта шутка абстрактная.
Кстати, Сартр придумал своих постапокалиптических крабов под мескалином (уверен, что деревья-фаллосы – под ним же).
Кстати, у Вики года полтора лежит мескалин, не знаю, попробовала она его в итоге или нет. Антон сказал ей, что со временем он становится только лучше. Антон, в отличие от нас, профессиональный химик, но это, как по мне, какая-то шляпа.
Кстати, Оливер Сакс – один из любимых авторов Вики. Вместе с Фейнманом и Лемом. Меня так волновал ее материализм, что я придумал философский аргумент, доказывающий, что в мире не может быть одна лишь материя. Это был тот раз, когда мы ни в чем друг другу не признались и вместо этого пили виски с колой на лавке в Тимирязевском парке. На тот момент она довольно много выпила и не поняла мой философский аргумент. Вика пересказала историю с кружка – о девушке, которая бросилась с моста в пруд, и ей поставили психиатрию. Мы сошлись на том, что одного этого факта мало для диагноза. Мы ведь не знаем всех перипетий ее жизни. Потом я обнаружил, что Вика не понимает, в какой стороне трамвайные пути, и пошел провожать ее до съемной комнаты в коммуналке, а под утро вернулся домой и пытался спать.
Я удивился, когда оказалось, что Дамир полгода встречался с Викой. Еще больше я удивился, когда потом он стал встречаться со Скамп**. И окончательно я удивился, когда Вика рассказала мне, что Дамир бросил Скампа.
> Нихуясе. Не ожидал такого от Дамир. Я как-то думал, что они теперь всегда будут вместе.
> Ну дык я сама прихуела)
> Ммм... И как он мотивировал разрыв, когда тебе рассказывал?
> По его словам, «Она целыми днями ничего не делала и только толстела».
> Лол, блять. Дамир, конечно, бог тактичности.
> На самом деле Скамп правда у него на шее повисла. Ты знаешь, что он за нее, по сути, весь диплом написал, а она его только вышла защитить?
> Не, я не знал. И как, защитила?
> Вроде да, но я не об этом как бы. Прикинь, целый диплом написать за человека, ты бы так смог? Я бы вот точно не смогла.
> Ну смотря кому, смотря какой. От времени опять же зависит.
> Я бы стопроц возненавидела человека, которому бы стала писать диплом.
> А по сколько страниц у них на биофаке дипломы?
> Откуда я знаю, спроси у Дамира.
Мы с Викой шли к «Березовой аллее» и выходу на Вучетича. Проходя мимо огороженных домиков, про которые я когда-то думал, что там живут хозяева леса, я обратил внимание на табличку «Опытная дача».
– На самом деле опытная дача – это Наташина дача.
– Ага. Я тоже всегда об этом думала.
Для меня дача – место цивильного семейного отдыха, усердного труда и помощи старшим. Место, где куча людей на маленьких просматриваемых участках целыми днями что-то сажают, копают и чинят. Для Вики дача – место побега. Место валяться на полу или на лужайке, играть в прятки, часами залипать в экран, лазать на крышу, ходить в заброшенный коттедж и подолгу купаться в озере. Место забыть о времени, место для чего хочешь. На Наташиной даче много чего было: кто там только не плясал, кто там только не блевал. Потому мы и сказали, что «дача опытная».
Этим летом я ехал на Наташин др в приподнятом настроении. Пару дней назад Вика написала, что больше не пытается вернуть Андрея и чувствует этот этап своей жизни пройденным. В ее интонации чувствовалась мудрость не меньше Конфуция. Когда я добрался, девчонки были уже на волне кутежа и вовсю распевали едва знакомые мне хиты. Затем в горячую кухню явился Коля и последовательно выставил на стол около двадцати бутылок сидра, очертив контуры грядущих событий.
Прежде чем Коля смог полноценно вступить в игру, мы пошли гулять к Пяловскому водохранилищу. По частично разваленным мосткам можно дойти до двух наклонных лестниц высотой метров десять, соединенных друг с другом концами. На вершину этого треугольника жалко не залезть. Наверху смеркается, внизу колыхания мутной воды и маленький квадратик мостков в углу. Мы с Викой стоим каждый на конце своей лестницы, она говорит, что Андрей на самом деле мог соврать ей про измену, потому что она слишком сильно на него надавила. Я говорю в ответ какую-то хуйню.
– Давай прыгнем, – мы уже вернулись на мостки, и Женя подначивает Вику к осеннему купанию.
– Вон Саша уже готов больше всех.
– Что? Я просто лежу, мне хорошо.
– Давай, мы должны это сделать.
– Вика, плез, не надо, – тихо говорит Наташа.
– Я не знаю. Хочешь прыгнуть? Если ты прыгнешь, я прыгну.
Женя начинает раздеваться, Вика снимает обувь, и, опираясь на руки, пытается потрогать воду ногой и тут же соскальзывает, одновременно с этим прыгает Женя.
– Пиздец. Вы с ума сошли! Быстро вылезайте, снимайте мокрую одежду, – истерично командует Коля и почти всю дорогу подгоняет домой.
Коля – учитель истории, друг Наташи и коллега Ватагина по подготовке к олимпиадам. Он обаятелен, речист и сам походит на хипстер-версию «оттепельного» Ватагина. В компании, где есть Коля, разговоры обычно вращаются вокруг одной из следующих тем:
1. Гик-культура (и не дай Бог вам упомянуть Вархаммер);
2. Исторические курьезы;
3. Секс: а) между школьниками, б) со школьниками, в) в отрыве от школьников.
Дома тепло и сухо, вслед за сидром хорошо пошел кремовый лимончелло. Дамир воспользовался затишьем и включил дерево***; около десяти минут все его честно слушали, но потом оказалось, что трек не дошел даже до середины. Переходим к теме номер два, на повестке дня вопрос «Кто все-таки избрал Гитлера?» Коля поясняет, и оказывается, что Гитлер постоянно выступал по радио, его слушали домохозяйки, и они же убеждали уставших после работы апатичных мужей голосовать за патриота и ветерана войны, который поставит Германию на ноги. У меня возникло ощущение, что на самом деле там все было сложнее, чем говорит Коля, но что именно было сложнее, я не знал. Остальные почтительно притихли.
Тогда Вика сказала: «Давайте говорить про секс!», и все охотно начали. Когда ты девственник, варианта два: молчать или вскрываться. Молчать убедительно получается первые полчаса, дальше голова начинает припухать, а сердце направляет в адрес мозга все известные ему проклятья. Я отвалил в гостиную и, устраиваясь на софе то так, то этак, пытался читать, но, наверное, и так понятно, что безуспешно. Потом пришла Лида Кон и села с другой стороны стола. Лида на тот момент продолжала заниматься ориентированием и работала в биохимической лабе. Поделилась со мной анекдотами с последних сборов, я спросил про работу, она начала рассказывать. Как всегда у Лиды, рассказ был эмоциональным и состоял почти полностью из киназ, гидрогеназ и центрифугирований. Хотя текст сам по себе напоминал раздел «Discussion», за ним отчетливо проступала история студентки выпускного курса о тревоге, неустроенности и одиночестве. К нам зашла Наташа и попыталась выполнить функции хозяйки. На выходе из комнаты я столкнулся с Викой.
– Ну и какого хрена ты ушел?
– Хотел побыть один.
– Охуительно просто! – это восклицание относилось чуть ли не ко всем людям, но ко мне в особенности.
Беседы о сексе переместились на веранду, где спустя какое-то время перетекли в традиционную перепалку Коли и Лики**** по поводу феминизма. Я пошел на освободившуюся кухню бухать Джеймисон, заедать попкорном, поглядывать на ТВ-экран и вяло поддерживать разговор.
Мы снова на дачной кухне с Женей и Викой, Вика достает остатки MDMA, слитые в шприц. Я пытаюсь возразить, что глупо жрать это сверху на кучу алкоголя, а Жене ты вообще попортишь первый раз. Но в итоге мы все равно пьем и удаляемся в спальню, берем с собой Дамира, хотя MDMA ему не хватило, мы говорим про зеркальные нейроны, эмпатию, атмосферу, да в пизду – мы, наверное, просто хуевые друзья.
> Ты вчера меня очень выбесил. Если честно, я вообще не хочу с тобой общаться.
> Прости, мне просто было очень тяжело переносить ваши разговоры, а потом я просто не понял, что ты хотела спать и, вообще, что ты снова пытаешься вернуть Андрея. Наверное, я должен был это понять, ты говорила об этом, но я не понял. Мне правда очень жаль, что так вышло.
> Ну, я примерно так и думала.
Вообще-то, у Жени крутой музыкальный вкус. В свое время она открыла мне, к примеру, Arca, Cosmo Sheldrake, Arcade Fire, но в довесок неистово пиарила попсу. В последний Викин др мы сидели на поваленном дереве недалеко от входа в парк, разъедали пакет из «ПиратМармелада» и по настоянию Жени слушали «Падать в грязь» – сначала один раз, а потом второй раз.
А где-то за полгода до этого был Хэллоуин. Женя быстро напилась и заставила всех слушать Лил Пипа, а потом не давала смотреть никакие фильмы, пока мы не стали смотреть то, что предложила она. Это был пилот сериала про депрессивного чувака, у которого появляется чувак-друг в костюме собаки, который символизирует его нереализованную дикость и в силу этого творит всякий треш. В итоге меня все это выбесило, я наврал, что хочу спать и притворялся спящим около трех часов, пока Есипенко устраивал девчонкам сеансы массажа. Такой себе Хэллоуин, если честно.
Тем временем мы с Наташей, Викой и Женей снова брели по стемневшей улице Вучетича и втыкали в очередное Женино «вы-обязаны-это-послушать». В парке что-то в районе новолуния, и поэтому не видно вообще ни черта. Дорога идет вперед, но это скорее опыт, чем прямые ощущения. Лесная неизвестность раздражает скукой и простотой, как будто стала своего рода брендом.
– Я дохера времени могу потратить, чтобы сбросить, – говорила Женя, – а потом все это может за неделю буквально вернуться, типа ммм... что это у нас, печеньки? Самая жесть – это ляхи.
– Ну я вот вроде похудела за последние пару лет.
– Ты вообще молчи, ты дико худая стала по сравнению со школой. Саша, скажи, Вика охуеть как похудела?
– Хз, мне она, в смысле ты, никогда не казалась толстой.
– Ты серьезно сейчас? Я всю школу была пухлая. Че Лида меня медвежонком-то называла?
– Да не знаю я почему. Зря ты вообще запариваешься из-за этого, ты не толстая абсолютно.
– Ты – не понимаешь, – отрезала Женя.
– Ну ок.
Мы продолжаем идти, Жене традиционно звонит ее истеричная маман, и Женя отвечает, что «мы уже идем – да-да, конечно, мы идем по улице – и вообще нас много». На улице тихо и темно; из сотен крон над головой едва шелестит одна.
– Выходи за меня, – говорит Женя Вике.
– Мы уже договорились об этом, если никого себе не найдем. Какого хуя вы все хотите на мне жениться? То Белка мне в любви признается, то ты.
Действительно, почему именно они? Это забавно.
– Сейчас, кстати, хорошая атмосфера, чтобы заценить то музло, о котором я тебе говорил.
Это было, безусловно, так, но еще мне хотелось сменить тему. Женя взяла второй наушник; звучал трек Mainesthai.
– Не, что-то в этом есть. Но я вот не знаю, в какой ситуации я бы могла это слушать.
– Ну, как сейчас, например, только одной. Согласись, в ней есть атмосфера.
– Ага, атмосфера пиздеца.
– А тебе как, Жень?
– Не знаю, если по чесноку, совсем не моя музыка.
– Дамир, кстати, написал, что он заценил.
– Кто бы в этом сомневался.
Лес медленно подходит к концу. Женина мама ждет нас рядом с машиной на выходе из парка. Она выглядит как мать года.
После двух недель безуспешных попыток собрать всех в кино я забил, и мы пошли вдвоем с Женей. В метро сквозь шум она спросила, как я отношусь к Вике. Я ответил, кажется, что она близкий и важный для меня человек. Не думаю, что я использовал слово «друг», но ни о каких чувствах, ясное дело, не сказал. Перед сеансом Женя говорила о напряженной работе аккаунт-менеджером, о крутых коллегах, о стремном чуваке, которого терпят, потому что он умеет кодить, о неподражаемой харизме начальника, с которым они на одной волне, и, конечно, о нехватке времени. На обратном пути в основном обсуждали фильм – «Сердце мира», внимательное и мудрое кино, рекомендую его.
Уже дома читаю сообщение от Жени. Женя пишет о том, что Вике очень хуево, она депрессует, а ей никто не пишет, но особенно – я, потому что мое мнение она очень ценит, и вообще ты самый главный мужчина в ее жизни – короче, пожалуйста, напиши ей. Я подумал, что было бы непорядочно о чем-то говорить с Викой, имея при себе такой слив, так что я скинул ей Женино сообщение и предложил встретиться.
> Я вот так и знала, гадала только, кто именно скрысится. Пиздец, конечно, от Жени такого не ожидала.
> Ладно, давай уж на месте все обсудим. Купи чего-нибудь бухнуть.
> Ого как) Это с чего вдруг?
> Ну вот так. Ну все, я выхожу. Пошел каунтдаун.
В голове мелькали мысли о том, что сейчас мы друг другу признаемся, отпустим прошлое, может быть, прямо там и потрахаемся, а потом начнется новая и удивительная жизнь.
Конец сентября, давно темно, люди разошлись по домам, я сижу на полом металлическом ограждении, которое потряхивает от проезжающих за моей спиной трамваев. Спустя минут пятнадцать Вика возвращается из «Пятерочки» с тремя бутылками медовухи «Неправильный мед», пол-литровым «Джек Дэниелсом», Колой и пластмассовыми стаканами.
– Здорово! Пока тупила перед прилавком, чуть не продолбала 23 часа. Ну что, го в парк?
– Ну а куда же еще?
– А че это ты решил бухать?
– Ну так, показалось, подходящий момент.
– Короче. Я понятия не имею, что там напридумывала себе Женя, я вообще в ахуе, что она тебе это написала. Но это все не имеет отношения к реальности.
– Ну... ладно. Но давай хотя бы до леса дойдем, там уже поговорим.
В лесу снова было темно и спокойно, пахло землей, а в воздухе висела влага. Время от времени звякали бутылки в пакете. Мы поговорили про жизнь, учебу и планы на будущее. По дороге к знакомой скамейке Вика спросила:
– А ты как, надумал, чем хочешь заниматься после универа?
– Ой, не спрашивай. Если честно, я ничего особо и не хочу.
– Мм... Прости за банальный вопрос, но у тебя есть план, как понять чего ты хочешь?
– Нет, боюсь, что такого плана у меня тоже нет.
– All right then, keep your secrets!
– В смысле, блять, сикретс? Я реально не знаю...
– Ладно, не заводись. Просто для меня это звучит странно.
Развалившись на скамейке, мы открываем «Неправильный мед». Газ отдает в нос, и с непривычки меня всего передергивает.
– Ну как тебе?
– Ну... да, что-то медовое там есть. Прикольно. Думаю, мне нравится.
– Ну вот и мне тоже нравится.
Мы оба не хороши в тостах и знаем об этом, так что чокаемся молча.
– Пиздец, пробовать алкоголь в двадцать один! Так что ты там хотел про меня узнать? Ну вот то, что она про депрессию писала и про то, что мне типа очень плохо – сейчас уже все в норме, просто когда с Женей общались, несколько дней все через жопу шло. С Жени я, конечно, в ахуе, она у меня еще получит. Про то, что я помру без твоего внимания, – не обижайся, но это просто неправда, я такого не говорила, Женя это походу просто придумала или как-то супер-неправильно интерпретировала мои слова, хотя я даже не знаю, какие мои слова она могла так понять – короче, спроси об этом у нее. Ну а про то, что ты главный мужчина в моей жизни – ну, если под каким-то углом посмотреть, то из всех мужчин мы действительно с тобой больше всех и ближе всех общались, так что формально можно так сказать, я думаю, но звучит это пипец странно.
Я чувствовал себя глупо и неловко. Я слишком привык во всем верить Вике, и мои мысли сопротивлялись любым попыткам докопаться до того, что она сказала.
И разговор повернул в другое русло. Она стала говорить про психиатрический кружок, про своих новых преподов, потом мы съехали во всякую философию, и я стал доказывать, что в мире не может быть одна лишь материя, а должно быть что-то еще. Мы дошли до парка Дубки, где допили вискарь до половины. Потом я обнаружил, что Вика не понимает, в какой стороне трамвайные пути, и довел ее до подъезда. Домой я пришел около шести, светало. Я сходил в душ, завалился на кровать и подумал: «Вот если все написанное Женей – неправда, почему в самой первой реплике Вика написала, что та скрысилась?»
К Белке приехал из Питера ее парень, и она в честь этого собрала компанию в Сьяны: нас с Викой и еще несколько биологов, в том числе Лиду Кон. Наташа не пошла, потому что, по ее словам, она даже в лифте боится ездить. Дамир не пошел, потому что не любит пачкаться. С нашими мы встретились на Тимке и поехали вместе. У Белкиного парня было широкое лицо и прическа ежик, он показался мне добрым и простодушным, но, в целом, ни о чем. Хотя Белке с ее невротичностью и оверреактом такой вот мч-ни-о-чем был, может быть, в самый раз.
А сами Сьяны не задались. В середине дня летом, да еще в выходной день народу ходило столько, что ни о какой атмосфере не могло быть и речи. Дошло до того, что в гроте «Дети» реально обнаружился одетый в комбинезон карапуз в составе какой-то семейной пары. Чуть что приходилось ждать наших или пропускать чужих. От всех этих толп было грустно и как-то дебильно. Вику выбесил не пойми какой состав и присутствие в нем Лиды, да и вообще это был период, когда у них с Андреем все шло по пизде, так что на обратном пути она шагала впереди и думала понятно о чем. Я брел где-то в середине и тоже думал понятно о чем. А в хвосте толпились биологи, яркие и довольные жизнью, слышалась болтовня, иногда разрывался смех. «Забавно, – подумал я, – что по сравнению с выпускниками меда и соцфака биологи оказались и здоровее, и социальнее».
С Белкой, кстати, довелось гулять еще за пару месяцев до этого. Она написала в чат, и все, кроме меня, слились. Мы встретились на мощеной дороге недалеко от выхода на Красностуденческий; она обняла меня где-то вокруг нижних ребер. Уже несколько лет у Белки были ярко-рыжие волосы и суетливый характер, она напоминала мне Дашу Беседину. На Белке была черная футболка с отпечатанным на ней локальным биологическим мемом, за спиной – маленький, но набитый рюкзак. Белка рассказывала, как у нее дела.
– В общем, я тут вернулась из экспы, которая оказалась, мягко говоря, не совсем тем, что я ожидала... Потому что я думала пару раз рассказать что-нибудь школьникам, и – я никогда так не ошибалась – на деле было «Наташа, можешь сделать это, Наташа, можешь помочь... ВО ВСЕМ». Еще я очень устала от детей и от того, что их нужно постоянно перекрикивать, они шумят еще больше, я – еще больше – и в итоге мы просто все орем! Короче, я подошла просто к самому буйному, так посмотрела на него: «Если ты сейчас не замолкаешь, я иду к Татьяне Ал-вне и больше вам ничего преподавать не буду». И все: тишина – правда мертвецов с косами у нас не было. В общем, как мне потом донесли, дети сказали, что я злая. Последнее время я почему-то много времени провожу с детьми, подвязалась вот проводить экскурсию в лесу для школьников, мне целых две тысячи за это заплатили, даже немного неловко было. А! Мы ведь еще с Аней организовывали детский праздник – короче, какие-то ее родственники устраивали день рождения для своей дочки в загородном доме, и им нужно было, чтобы кто-нибудь все организовал, пообещали сколько-то заплатить, ну, в общем, Аня меня подбила на это дело – Мы приехали; вообще, мы хотели сделать им квест, конечно, не так, как ты тогда делал, но что-то похожее. Начали расспрашивать, что нравится имениннице, в смысле какие герои, персонажи, мультики – ну то есть чтоб в этом стиле сделать, быстро поняли, что это бесполезно – тут я начала думать, что зря на это подписалась. Ну и в общем-то, мы делали без какой-то концепции, приехали туда утром, все равно ничего не успели, и, пока Аня пыталась развлекать детей, я спешно доделывала квест, правда в итоге мы так и не смогли его нормально провести, и они просто развлекались, никто им особо и не был нужен. Вот такие вот дела. Слушай, а ты не знаешь, есть тут рядом аптека? Мне надо зайти купить лекарство. Да, хорошо, давай к пруду. Это ничего, последнее время голова начала болеть, надо к врачу будет сходить, не могу найти время, да и не особо хочу, прямо скажем. Мешает, еще неприятно накладывается на звон в ушах, хотя ко звону я уже привыкла... Я тебе не рассказывала? Я думала, все уже про это знают. Ну короче, есть вот у меня такая фигня, что... я слышу звон в ушах. То есть все время, постоянно, лет с двенадцати–тринадцати. Такой высокий монотонный звук, уже привыкла. У некоторых вроде иногда такое бывает, что они слышат, вот у меня это постоянно. А так, в целом, все неплохо, особенно если не вспоминать про диплом. Вообще, я рада, что от родаков съехала, там все-таки атмосфера давила сильно. Конечно, на квартиру теперь нужны деньги, да вообще на все, черт возьми, нужны деньги, но с учетом кредитки жить можно. Но суматохи прям гораздо меньше стало, да и с подругой мне как-никак приятнее жить. А у тебя как жизнь?
– Да у меня все как обычно. Работаю, залипаю в комп, иногда читаю книги, смотрю фильмы. Гуляю вот. У меня вообще мало что меняется.
Белка продолжила говорить: про своего дядю, про День биолога, про то, как познакомилась с парнем и как они встречаются на расстоянии, про то, что она волнуется за Вику и за Антона тоже волнуется, и вообще не знает, что будет делать, когда закончится универ. Я отвечал ей, когда получалось.
Я долго не мог набраться смелости и узнать у Вики, за что она полюбила Андрея, но в какой-то момент не выдержал. «Что тебе в нем нравится, какие у него хорошие качества?» – спросил я. «Даже не знаю, как ответить... Ну, мне с ним хорошо, спокойно». Вика рассказала про то, как после ссоры с Дамиром Андрей катал ее по городу, а потом просто взял да и отвез к себе, раз за разом приезжал к ней с другого конца Москвы, просто чтобы немного посидеть рядом и поболтать, долго уговаривал переехать к нему и, в конце концов, уговорил. Ремонт они делали в нескончаемых дебатах: Андрей любил хюгге и минимализм, Вика – декоративную эклектику. Еще они завели кота и назвали его Шивой; кот вырос агрессивным и нервным, но Андрея любил, а вот Вику все время царапал и кусал. «Я думаю, тут ощущение дома сильно влияет, – размышляла она, отвечая на мой вопрос. – Понимаешь, для меня дом никогда не был уютным гнездом, безопасным местом, а с Андреем он впервые таким местом стал. И я теперь просто не могу оттуда уйти. Я говорила ему, что мне не стоило переезжать, что я очень сильно привяжусь – ну так и вышло. А вообще, Саш, что значит, что мне в нем нравится? Он классный, добрый, заботливый, с ним круто... упарываться, кислоту жрать. Не знаю, что ты еще хочешь от меня услышать».
Их отношения не были безоблачными – это мягко говоря. Почти каждый их телефонный разговор сводился к тому, что в какой-то момент она выбешивалась и начинала орать на него. Домашние скандалы тоже имели неслабый размах: однажды она в ходе конфликта расхерачила плазму, а в другой раз на эмоциях схватила кухонный нож – тут Андрей пересрался и вызвал своих родителей. Настал предел, когда Андрей охуел от такой жизни, поехал с друзьями на отдых в Турцию и трахнул там какую-то телку. Вика быстро об этом узнала, и начался тотальный пиздец, из которого нельзя было ни разойтись, ни вернуть как было.
– Да Андрей, блядь: я ему говорю: «Давай какое-то время друг от друга отдохнем, потом попробуем по новой». Он, блядь, начинает орать вот, что ему вообще ничего не нужно, что он затрахался... Я при этом максимально спокойна, тактична: «Андрей, ты понимаешь, что если любой человек тебя увидит, он скажет, что ты неадекватно себя ведешь?»
– А он что?
– Ну говорит, типа «любой человек» не понимает контекста. Я все понимаю, я готова уже на любой вариант, на его условиях, мне вообще уже не до гордости. Но он вообще ничего толком сказать не может; то срывается и орет, то говорит, что запутался и сам не знает, чего хочет. Я последние хер знает сколько недель просто сижу, как МакЭвой в туалете, и такая: «Ахуеть, че вообще происходит...» Жень, вот какого хуя людей не получается заставить делать то, что мне хочется?
– Да не говори, это бесит просто регулярно.
– Хуевая ситуация, что сказать. Надеюсь, как-нибудь у вас наладится.
– Да это пиздец ебаный, не знаю, что там может наладиться. Иногда мне кажется, что, может, проще его отпустить, но это вообще невозможно.
– Жень, а у тебя как дела вообще?
– Да у меня норм все. Я, короче, предложила своим, что можно делать короткие мемные видосы, в итоге это мне и поручили. Сейчас приду домой, буду походу полночи монтировать. Я вот все думаю татуху себе сделать, уже почти определилась с рисунком, теперь хочу какое-то время с этой идеей пожить, если не разонравится, то набью.
Лес в привычном ночном обличье: луна освещает дорогу, заборы-сетки по обе стороны и деревья где-то за ними. Луна нужна, чтобы освещать дорожную землю. Заборы нужны, чтобы люди лишний раз не топтали лес. Мы идем углом от Вучетича до пятидесятой больницы и дальше – к большой поляне на юге. Весной и в сильные дожди ее заливает практически полностью, но дождей не было давно.
– Оох, как сейчас осенью пахнуло!
– Ага...
– Я не чувствую.
– В смысле? Запах прелых листьев был прям повсюду. Не знаю... Может дело в обонянии? У женщин обоняние в восемь раз чувствительнее.
– Это откуда еще взялось?
– Ну, это просто факт. Куча исследований было по этой теме.
– Да, я тоже читала об этом.
– Окей, может быть. Кстати, Вик, хотел тебя спросить...
– Угу.
– Не хочешь как-нибудь посидеть перепройти «Алису»?
– Слушай, не, наверное, не хочу. В ближайшее время – я просто на нг уже в нее зарубалась, пока свежие впечатления. Я рассказывала, как в конце, когда Королева превращается в Аццкую Сотону...
– Ты ее убила, но потом тебя задело куском мяса и свалило в пропасть. Ага, помню этот прикол.
– Пиздец у меня тогда горело.
Я смотрю куда-то наверх. На фоне чуть светлого неба острые углы между тонкими ветками напоминают соборные витражи, трехмерные, едва доступные восприятию. А где-то внизу мы идем по лесной тропе, и в стороны расходятся, ветвясь и петляя, еще более узкие тропки. «Ключевой формой этих линий является, очевидно, спираль; разные ее виды находятся во внутренностях различных жертвенных животных. Под покровом сугубо телесного и материального просматривается другая действительность, мифологическая, о которой упоминают и надписи. В них говорится о дворце: «дворце внутренностей» (на древнем языке êkal tirâni). Можно догадаться о том, какой дворец имеется в виду: то самое подземное царство, которое, отражаясь в разных формах внутренностей, может по-разному влиять на мир живых – как благоприятно, так и неблагоприятно».
– Давайте, может, музло поставим.
– Можно. Что сюда лучше... Eels?
– Я знаю что. Из The Path знаете музыку? Там начало крутое, но в конце она криповая становится, я однажды ехала в метро и заснула в наушниках, и там оно как началось – чуть не обосралась. Вот, нашла, ща зацените.
Мы втроем присели на бревно недалеко от поляны. На другой стороне поляны были пышные кусты, хорошо освещенные луной, и мне все казалось, что сейчас из них кто-то выйдет. Вика курила сигу, Женя – айкос, играла музыка из The Path. Я вспомнил, как около года назад мы с Наташей и Викой гуляли в этой же части парка, Вика нашла кем-то забытые санки и таскала их по поздней жухлой листве. У выхода санки пришлось бросить.
Вдалеке на тропинке кто-то начал светить фонариком. Оказалось, это мужик с собакой. Где-то за 20-30 метров перед нами он вместе с собакой сходит с тропы и идет через лес, спустя время пропадает из виду. На какое-то время нам снова есть что обсудить. Потом мы встаем и гуляем до выхода из парка на углу больницы. Всем, кроме меня, рано вставать.
– Смотри, Жень, я нашла тебе этот вайн, про который говорила. ТикТок – вообще единственная причина жить в последнее время. Мне кажется, я туда просто падаю на все свободное время, которое у меня остается.
– Да, это таймкиллер тот еще. Круче только работа.
– Вообще, я тут как-то думала, мы же с вами такие классные... Может, нам тоже завести аккаунт, что-то придумывать и снимать...
За много лет мы много где успели нагуляться: в пг, в Нескучном, в Тропарево и Кузьминках праздновали Викины др, ходили по Сокольникам, по Покровскому-Стрешнево, были в Ботсаду ночью и в Ботсаду днем, как-то раз от Заветов Ильича дошли до водохранилища, шароебились на заброшках в Лосином Острове, хотели доехать до шара под Дубной, но не нашли время*****. Странно, но в моей голове все это осталось лишь огромной длины спин-оффом к одной давней прогулке в Тимирязевском парке по насыпи между железной дорогой и теряющимся в жужжащей траве бетонным забором навстречу закатному солнцу под ленивые разговоры о будущем, в неясность которого мы вчитывали влечение к придуманным образам друг друга. А теперь нам недолго осталось гулять.
> Можешь прийти потусить с нами, если хочешь.
> Окей. А ты сама хочешь, чтобы я пришел?
> Я не знаю, я просто написала, что если хочешь, то можешь приходить.
В тот вечер я не пришел. Спустя, может быть, неделю появился у Наташи с сидром и клубничным ликером XuXu, которым во времена средней школы мама с подругой затаривались в ДьютиФри. Что-то смотрели, приходила Карина, рассказывала про свою стажировку в Англии.
Вика несколько недель жила с Женей в своей съемной комнате, Андрей старался избегать встреч с ней, но периодически она ездила его сталкерить. Однажды она приехала к нему в Переделкино, шла под дождем и ждала под дверью, пока он придет с работы. Андрею тогда пришлось ее впустить.
> Если хочешь погулять в парке, я минут через десять буду около твоего дома.
> Давай го.
Вика рассказывала про них с Андреем, про подругу с курса, у которой с ее парнем тянулась похожая муть из схождений и расхождений. Насколько мог, я поддерживал ее – так я бы написал, но на самом деле у меня тогда не было сил ни сопереживать, ни вести диалог. По большей части я говорил что-то типа «Хуевая ситуация», «Сочувствую» и бросал чуть более пространные, но так же ничего не значащие комментарии. Пока мы шли, воспоминания в голове теснили друг друга и заходили на повторные круги раньше, чем появлялся шанс хотя бы притормозить их, не говоря уж осмыслить.
Загорянка. Мы сидим вчетвером у костра, я спрашиваю у Вики с Дамиром: «Вы как, нормально?», они покатываются со смеху. «Дамир, как думаешь, нормально ли мы?» Я перевожу взгляд на ветки деревьев и вдруг понимаю, что они все одинаковые.
Моя комната. Кровать, пуфы, на полу расстелен плед. Мы лежим под MDMA, слушаем «Shine On You Crazy Diamond», по кругу ходит минералка, на столе вскрыто несколько пачек фруктовой жвачки. – Ты собираешься меня целовать? – Нет, я не могу, ты же с Андреем.
Машина дача. Недожратые остатки MDMA, я целую ее, едва переводя дыхание, и четыре челюсти все время стукаются друг об друга. Наутро она напишет мне, что я ее выбесил и что она не хочет со мной общаться. Она хотела поспать, а я все время смеялся и пытался к ней лезть.
Загорянка. С дальней стороны поля по ту сторону реки поднялось красное солнце, рассветное небо затянулось дымкой и окрасилось в мягкий персиковый цвет, а пролетающие птицы, похожие на стрекоз, оставляли на нем калейдоскопические следы. Вика с Дамиром лежат на двухцветном коврике. – Да, вот сейчас приятно... – Приятно ему, значит, вы посмотрите на него! Вика вертится на коврике, как морской котик, переворачиваясь со спины на живот и обратно, и одаривает всех окружающих кайфующим взглядом. Она покрасила волосы синим спреем, где-то в них затерялись круглые темные очки, на ней свободная майка с психоделическим рисунком и джинсовые шорты. И я вдруг понял, что люблю ее, и это окончательный факт. Люблю целиком, в каждой эмоции и в каждой привычке, люблю и те черты, которые когда-то давно казались мне вульгарными или агрессивными, а на самом деле я ведь всегда любил это в ней, просто не понимал своих чувств и вечно чего-то боялся. Я хочу подойти и сказать ей об этом, но вдруг чувствую, что разучился произносить слова.
Моя комната. – Мне капец как жарко. Тебе норм, ты не хочешь снять штаны? – Да нет, мне даже не особо жарко в них; я как африканские бедуины, которые ходили полностью в одежде, и за счет этого им было комфортно на солнцепеке. Она – в черном кружевном белье, я раздет до пояса, мы не целуемся, просто обнимаемся и гладим друг друга, прижимаясь насколько можем. Трехмерное пространство мешает нам соприкасаться друг с другом всей поверхностью тел.
Загорянка. Мы не обратили внимания, когда Дамир стал залипать и говорить невпопад. Вика начала его успокаивать, но не помогло. Стало ясно, что он нас просто не видит; его взгляд застыл, устремившись в какую-то трансцендентную точку. Его лицо приобрело странное и жуткое выражение: в человеческом лице очень много мышц, представьте себе, что каждая напряглась и застыла без изменений. Дамир настойчиво устремился в какие-то кусты, его вернули, он пошел в другие кусты, упал на них, но продолжил шевелить руками и ногами, как будто идет. Мы подняли его и вернули к вещам, но вскоре он снова куда-то пошел, и этот челнок длился еще минут сорок. Все это время он, как телеграф, бубнил несвязные слова: «Да, да, возможно, это, соответственно, нет, разумеется, Вика, идти, да, конечно, это, нет, нет, может, не будет, нельзя, нельзя, отдай, да, да, возможно». Потом он неловко полез на Вику и попытался ее ухватить. Это плохо получилось, и он каким-то странным движением толкнул ее. А ты стоял и смотрел. Он ударил ее – ты ничего не сделал. Стоял и смотрел.
Подъезд Наташиного дома, лето после первого курса. Мы общаемся с Викой почти полгода, и я начинаю сходить с ума от невозможности ей признаться. Я провожаю ее до Наташиного дома, где она заночует, чтобы не идти к родным. Мы играемся, щекочем друг друга, вдруг она обхватывает меня сзади и крепко сжимает. Мне становится невыносимо страшно, я дотягиваюсь рукой до ее затылка и бью – и в ту же секунду думаю: «Зачем я это сделал?» Почему я не сказал «Отпусти»? Почему я не вывернулся, не похлопал по руке? Что со мной не так? Через четыре года похожая ситуация произойдет в Наташиной квартире: я вдруг чего-то испугаюсь, сделаю непонятный замах, она резко поднимет голову, и по ней попадет удар. Я не знаю, что со мной не так.
Наташина дача, начало второго курса. Мы отмечали Наташин др, я досидел до полночи и пошел спать, а многие тусили до утра. Я спал на матрасе в деревянной комнате, на полках стояли книги Желязны, Лема, Пехова и Сидни Шелдона. Утром после двенадцати люди начали просыпаться и идти пить чай на кухню под похмельные разговоры и тихий звук телика на фоне. Пледы и подушки сползли на пол к выпитым бутылкам, на столе с трудом находилось место для чашки и бутерброда. Потом мы собрались и не спеша дошли до водохранилища. Ни у кого не было серьезных планов. Светило сентябрьское солнце, мы гуляли по опустевшим участкам, из колонки играл «Mr. Brightside», и все было хорошо.
Моя комната. – Ну как всегда, какие-то непонятные загоны, – отвечаю я ей на какой-то вопрос. – Эх, вот откуда у тебя все эти «загоны»? У тебя же нормальное детство было, мама любящая, папа тоже... ну, по крайней мере, он тебя не бросил. Что произошло-то?
Как сказал Дамир на одном из трипов, «наша беда в том, что мы просто недоглажены».
Моя комната, третья ночь после трипа. На меня разом обрушились дедлайн по работе, недосып, серотониновая яма и острейшее чувство вины. Я бормотал одну и ту же речь, обращенную к Вике, ходил по квартире, падал на пуфы или на кровать, утыкался лицом в ткань, плакал, кричал в подушку, подбегал к компу, забивал несколько строчек в Эксель, потом вставал, подходил к окну, начинал говорить с Викой, снова падал на пуфы и снова подбегал к компу и забивал несколько строчек в Эксель. Так продолжалось до восьми утра. На следующий день я позвонил Вике, преодолевая комок в горле и скользящий по потным ладоням телефон, и начал говорить. Я говорил о том, как мне жаль, что ей пришлось ждать столько времени, чтобы я признался, потом просил за все прощения, проклинал свои загоны и просил оставить мне надежду. «Окей, – ответила Вика. – Я прям сильно сдерживалась, чтоб тебя не перебить. Начнем с того, что я вообще ни разу тебя не ждала, ну ты сам вспомни: сначала я сохла по А.В., потом встречалась с Дамиром, потом с Андреем. Конечно, мы продолжим общаться, успокойся. Но если уж честно говорить, ты меня разочаровал. Я тебя представляла немного другим человеком: знаешь, таким одиноким философом, живущим в замке, который однажды встретит прекрасную девушку, и ему снесет голову от любви. Ну, а оказалось, что все не так. Вот такая вот жиза. Ладно, я давно уже докурила, мне пора возвращаться на смену».
Загорянка, утро. Дамир пришел в себя и вышел из реки, в которой ходил последние полчаса. Лицо все еще искажено гримасой, кожа побледнела от холодной воды, черная майка вымокла и испачкалась, но взгляд уже осмысленный. Дамиру дали сигарету, он взял ее дрожащей рукой, сел на примятый камыш и начал медленно успокаиваться. К нам пришел радостный, сияющий Антон в майке-тельняшке и с рюкзаком за спиной: Загорянка недалеко от его родных Мытищ. Он закричал приветствия, едва увидев нас, и бросился обниматься. Через час мы вытеснили из памяти весь треш и обосновались на травке рядом с входом в реку. «Идеальное утро для того, чтоб купнуться! Ну что, кто со мной?» – спросил Антон и начал раздеваться. У него были ровные кубики пресса, синхронно подпрыгнувшие, когда он потянулся, и квадратные мышцы груди с ложбинкой посередине. Мы по очереди прыгнули в прозрачную воду, а Вика сидела на берегу и наслаждалась тем, как мы подныриваем и извиваемся в течении реки. Утренняя Загорянка по-детски красива: петляющий желоб, омываемый студеной водой, вокруг кисло-зеленая осока по локоть в сочной и живой грязи, цветы и яркие соцветия из каждого уголка, песчаные дороги для прогулок босиком, глазастые березы, тронутые желтизной, а на светло-голубом небе – яркое солнце и фрактальные узоры облаков, в которые можно лежать и залипать бесконечно. Лишь неровный шум ветра в редеющей листве напоминает о наступающей осени.
В какой-то момент я замкнулся в мыслях: метающимся внутри меня импульсам было больше неоткуда и не для чего выходить. Я чувствовал в центре груди выколотую точку, которая, расширяясь, приобрела контур моего тела, а затем стала излучаться на весь оставшийся мир.
Тимирязевский парк, осень, настоящее время. Вика говорит про Андрея, я отвечаю невнятными репликами. Вика подходит со мной к большому пруду. В парке октябрь, но это не золотая осень. Лес выглядит так, как будто он нарисован грязью на боку газели: листва пожухла, освещение тусклое, небо цвета сепии. Вика рано начинает мерзнуть, сегодня она уже в длинном бордовом пуховике. Мы поднимаемся в рощу к скамейке с видом на пруд. С некоторых пор я пытаюсь следить за осанкой, и любые сиденья без спинки стали связаны у меня с чувством вины.
– Да в последнее время мне тоже как-то хуево все. Понятия не имею, что с этим делать.
– А у тебя не возникало желания назло сделать все еще хуевее?
– Да как-то нет.
– Знаешь, вот мне кажется, что, если ты ничего не меняешь, то, в целом, тебе комфортно то, что есть.
– Может, ты и права.
На обратном пути я молчал. Ну и она молчала. Ну и я молчал. – Ну и она молчала. – Ну и я молчал. – – – – Ну и она молчала. – – – – Какими словами мы попрощались, я не помню. – – – – Алиса спрашивала, на что похоже пламя сошедшей на нет свечи. – – – – Я думаю, оно очень похоже на последнее ничего не значащее слово, которым завершился ваш последний не способный ничего изменить диалог.
Прошло полгода. Женя написала, что у нее прошла депра. Она работает дизайнером и аниматором, как и хотела, когда училась в школе.
У Наташи, которую мы как-то потеряли из виду, появились панические приступы. Она доучивается в вузе и пишет диплом.
Белка ведет интенсивную жизнь, за полгода сменила пять квартир и планирует переезжать в Питер к своему парню.
Дамир выбирает между Сколтехом и зарубежной аспирантурой по вирусологии.
Антон ездил на стажировку в Японию, а сейчас пытается слезть с веществ. Время от времени занимает у меня денег.
Лера рассталась с Антоном несколько лет назад, стала встречаться с утонченным математиком, а к наркоте охладела.
Лида также доучивается на биофаке и, наверное, пойдет в аспер, хотя этого я точно не знаю.
Вад поработал в стартапе, стартап развалился, и он перешел в крупную аудиторскую компанию, начал хорошо зарабатывать и купил машину.
Математик Леша работает в Яндексе, время от времени призывает ходить на выборы и распространяет данные о фальсификациях.
Ватагин продолжает готовить школьников к олимпиадам.
Коля тоже.
Вика сообщает, что у нее все хорошо.
------------------------------------------
* Когда математику Леше в первый раз предложили сыграть в крокодила, он вытянутыми руками изобразил челюсть и начал говорить «Крокодил ам-ам». Это было очень давно, во времена их поездки в Судиславль.
** Скамп – это прозвище небольшой девчушки с прямыми каштановыми волосами и в огромных очках. Когда я ее встретил, она работала в зоопарке и сидела на антидепрессантах. Накурившись, любила называть себя огромной птицей и изображать полет. «Скамп» может склоняться по правилам как мужского, так и женского рода.
*** Дерево – Porcupine Tree, любимая группа Дамира.
**** Лика – Наташина подруга детства. Любительница путешествий по Европе, фанатка Гришковца и КамедиКлаба, меломанка – как, впрочем, и Наташа с Викой. Еще Лика – обладательница раскатистого, заглушающего все вокруг смеха.
***** За несколько дней до завершения этого текста я узнал, что шар под Дубной разрушился от большого февральского снегопада.