ТЛЕЮЩИЕ ВЕТВИ ЛЕСА БЛУМ (1) Детство / Школьный фотоальбом / Вход в лес
ТЛЕЮЩИЕ ВЕТВИ ЛЕСА БЛУМ
This is what I believe:
"That I am I."
"That my soul is a dark forest."
"That my known self will never be more than a little clearing in the forest."
D. H. Lawrence
Так каким образом создавать новое? Создавать нужно, опираясь не на образы, не на общедоступную информацию, которые и которая всецело лживы, создавать нужно опираясь на ОПЫТ РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ.
МБ Пакет
1. Детство / Школьный фотоальбом / Вход в лес
Иногда мне кажется, что я родился в восьмом классе, сразу в липнущей к телу хб-шной рубашке, прямоугольных очках на минус четыре, с дергаными телодвижениями и педантично убористым почерком. Я рос мамкиным эскапистом: школа дом дом школа комп куда кем зачем – мне не хватало только думерской шапочки. Уставший от уроков и слишком теплой погоды, я стоял на красный свет перед пустой дорогой, наслаждаясь абсурдом неукоснительно соблюдаемого правила. Это 10 из 10 – так часто говорят о чем-то идеальном, совершенном. Но как знает всякий перфекционист, 10 из 10 равняется нулю. Вы приступаете к чтению рассказа, написанного на 10 из 10, и рассказ этот – совершенно ни о чем.
В раннем детстве иначе. Помню первые прогулки по лесу. Дорога, ведущая от ближайшего входа, – главная дорога, как когда-то назвала ее мама. По правую руку от нее – путь на тропу приключений, ведущую вверх-вниз вдоль немыслимо грязной канавы, а за канавой шел бетонный забор, а за забором – лающие собаки, которые не ровен час выскочат. По левую руку – мощеная дорога к дому за ограждением, где хозяева леса складывают в большие поленницы свежеспиленные деревья. Место возле поленниц хорошо подходит для того, чтобы играть с дядей в Гарри Поттера. Если по мощеной дороге идти до конца, то по ней можно выйти к бабушке. А бабушка наверняка знакома с хозяевами леса – иначе и быть не может. А вот если после поленниц держаться правее, то рано или поздно дойдешь до зловещего забора, отделяющего лес от серых корпусов больницы. Лишний раз туда лучше не ходить, ведь неподалеку могут прятаться сбежавшие психи. Если же пройти до конца тропу приключений, выйдешь к горкам и беседкам (место притоптанное и отчетливо взрослое), а там и к прудам выйдешь. Пруды огромны и чисты, как маленькие домашние моря, песок – крупный сахар, деревья – такие зеленые, что слепят, будто само солнце, а на небе ни облачка. Выходишь на березовый полуостров, и во все стороны от тебя вода. Справа – владения высшего общества, часть парка с гротом и усадьбой, и туда можно добраться только на лодке. Прямо – виден кинотеатр «Байкал», куда можно ездить на трамвае смотреть фильмы и мультики, а еще там есть аквариум-цилиндр с акулой и другими рыбами, а еще можно играть в аэрохоккей. А если с полуострова смотреть налево, то там, на другом берегу, светлые кирпичные дома, а в них живут какие-то совершенно другие люди, и у них, наверное, все по-другому, чем у нас. Можно, конечно, не идти на пруд, а углубиться в лес, и тогда дойдешь до другого бетонного забора, и дальше сложно о чем-то говорить с уверенностью. Ведь и лес сам по себе – особое место, а если после леса еще и забор, то что за ним – это уже совершенно никому не известно. Должно быть, безлюдные пространства и опасные дикие пустоши.
Быть может, все меняется, когда человек понимает, что любое место – это точка на одной огромной карте, карта эта известна досконально и полностью, как известно и то, что из точки А (скажем, «Моя комната») в точку Б («Вход в парк») можно прийти бесконечным числом способов и от выбранного способа ничего не зависит. Любое пространство – это фигура, имеющая площадь, в пределах которой расположены объекты, – это как большой конструктор. Так и в парке вместо дорог и тропок я постепенно начал видеть азимуты и квадраты, а свой персональный лор, наоборот, видеть перестал и, наматывая привычные круги через пруды и аллеи, воспринимал их уже как функциональное пространство для прогулок: пеших, лыжных, велосипедных. Но иначе и не могло быть, ведь чтобы получить право заглянуть в настоящий лес, таинственный и бескрайний, нужно пройти некоторую школу – хотя бы общеобразовательную.
Чтобы лучше припомнить время, лица и самоощущение, принято обращаться к фотоальбому. Но школьный фотоальбом врет: в нем все с улыбками на чистых лицах, в одинаковых ячейках, и ни под кем нет подписи «№1». Между тем, абсолютно любой подтвердит, что именно Михаил Ватагин был человеком номер один в классе, в параллели и, возможно, во всей школе. Есть старая фотография Ватагина-пятиклассника: этакий хомячок с опасливым выражением лица сидит в спортивном костюмчике за второй партой рядом с окном. Это был один из последних годов, когда он не выглядел как блестящий доцент. Постепенно Миша стал добиваться успехов в истории (в основном отечественной), надел костюм с галстуком, его речь запестрила множеством интонаций от дедовского бухтения до ироничного флирта, а почти все действия приобрели изящество, чтобы не сказать театральность. На каждой перемене рядом с ним собирался круг из желающих побыть возле Ватагина и послушать, что же он скажет. В девятом классе в конце апреля наш класс столпился у дверей кабинета истории на четвертом этаже, все переговаривались, но одновременно с этим чего-то ждали. Ближе к звонку по лестнице медленной увесистой походкой поднялся две недели отсутствовавший Ватагин. Тут же на него обрушился шквал вопросов и возгласов. Он повернулся к обступившим его одноклассникам и на выдохе произнес: «Абсолютный». Полкоридора потонуло в аплодисментах, и стало ясно, что теперь уже ни мне, ни кому-то другому не выпадет шанс вознестись на подобную высоту. При этом Ватагин отнюдь не вел себя 24/7 как самовлюбленный зазнайка. Его харизма основывалась на контрастах: он мог вдохновенно рассказывать по годам биографию Кагановича, а уже через час кривляться перед компанией друзей, шутить про жопу и смеяться над словом «узвар»; петь дифирамбы «Оттепели» и последней постановке Фигаро, потом играть в волейбол с такой отдачей и эмоциями, как будто поставил на победу последние деньги, хотя играл он плохо, а после бессонных ночей и сотен страниц вызубренных конспектов пойти отжигать на дискотеку восьмидесятых. К этой живой и все затмевающей буффонаде масса девушек испытывали сложные лавхейтные чувства. Я девушкой не был, но тоже испытывал. Как-то на кружке нас было только двое. Учительница начала предложение «Эмиль Золя...» – сделала паузу, и я, не удержавшись, сказал «угорел». Через секунду Ватагин зашелся хохотом, и целую минуту мы ждали, пока он успокоится. До конца дня я ходил счастливый.
Единственным человеком в классе, к которому Ватагин относился с подчеркнутым уважением и даже пиететом, была Лида Кон. Впрочем, так к ней относились почти все, включая учителей. Если Миша никогда не скрывал, что, кроме истории, литературы и искусства, ему мало что интересно, то Лида, казалось, была универсальным солдатом: в качестве призвания избрав биохим, она параллельно занималась спортивным ориентированием, окончила музыкалку, к старшей школе прочитала едва ли не всего Пушкина и свободно ориентировалась в остальной классике, а в истории была единственной, кто мог соперничать с Ватагиным в знании фактов и, в целом, прерывать его бенефис. Под два метра ростом, в безыскусных очках и со строгой светлой косой, чертами лица и характером Лида походила разом на северных монахинь и женщин с картин Дейнеки. Ее можно было представить отдыхающей с немного потерянным видом, но нельзя было представить расслабленной. Однажды Вика случайно дотронулась до ее живота и воскликнула: «Охренеть, Лид! У тебя пресс как сковорода». Работая со всем усердием и страстью, Лида Кон как будто знала, что скупой XXI век никогда не вернет ей столько, сколько она будет ему отдавать. Но она продолжала сосредоточенно водить глазами по мелкому тексту, писать аккуратные конспекты, отчитывать себя за малейшие ошибки, тяжело дышать, возвращаясь с очередной тренировки, – продолжала свой путь вперед. Иногда на оживленных тусовках по ее лицу пробегала нездешняя досада на все простецкие и мирские радости, на все недостаточно человеческое, а значит, ненастоящее. Лида часто смеялась в компаниях, но ее лицо редко выражало радость. Если бы ей сказали, что в современном мире ее тип красоты недостаточно ценят, она бы, скорее всего, ответила саркастичной улыбкой и взглядом исподлобья, говорящим «И кто же вы такие, чтобы меня ценить?» Как и Ватагин, Лида топила за марксизм и, громя нынешнее лицемерие, тосковала по временам строительства коммунизма и научной организации жизни. Рядом с Лидой и Мишей, двумя пламенными коммунистами, я прилежно играл роль советской интеллигенции: делал вид, что меня не существует.
Надо сказать, что это был мой рамочный подход к выживанию в школе. В началке мы дружили с одним пареньком, он всегда ходил в костюме, был о себе самого высокого мнения и сразу после школы уехал в штаты. На одной из перемен я что-то ему сказал, он развернулся и ударил меня прямой ногой по яйцам. Мы продолжили дружить. Постепенно я понимал: школьный мир враждебен как таковой, а разделение на друзей и врагов во многом условно. Хочешь спокойной жизни – не привлекай к себе внимания. Не ходи в яркой, необычной одежде, в обносках тоже не ходи, это провоцирует, не говори громко, не говори слов, фраз, которые можно обшутить или не так понять, лучше вообще молчи, если нет явной необходимости говорить – молчи, но молчи непринужденно, так, как будто тебе интересно просто слушать, как будто ты и не хочешь ничего говорить. Заходя в класс, сперва окинь его взглядом и оцени обстановку, в коридоре стой у окна или у стены, спину старайся не открывать, не ешь в столовой, там слишком много хаотичных движений, маме соври, что там плохая еда. Рюкзак всегда должен быть в пределах видимости. Старайся не стоять один, пристраивайся к какому-нибудь кругу и делай вид, что ты с ними. Когда идешь, перемещайся быстро, чтобы тебя не успели достать, научись лавировать между людьми и никого не задевать – это не должно выглядеть так, как будто ты торопишься. Но самое главное – твои глаза. Не встречайся ни с кем взглядом: это может спровоцировать агрессию или неловкость. Намеренно не прячь взгляд и тем более не утыкай его в пол – это считывается как стеснительность и зажатость и повышает твои шансы стать жертвой. Взгляд должен скользить плавно и безмятежно, как бы случайно обходя все встреченные лица.
Передо мной всегда был убедительный пример того, во что можно превратиться, если не соблюдать эти несложные правила. Миша Рябушкин учился в параллельном классе, и большинство парней относились к нему даже не как к изгою – как к опущенному. Он был вечно дерганый, сгорбленный и какой-то вжатый, с младенчески пухлым лицом и по-беличьи прижатыми к груди руками. На тот момент, когда я застал Рябушкина, его уже не нужно было как-то по-особенному донимать, хватало пары легких подколов, чтобы он начал говорить невпопад и всхлипывать. К концу перемены пухлые щеки становились красными от слез, он весь еще сильнее сжимался и начинал без пауз и интонации хныкать: «Отстаньте от меня отстаньте от меня отстаньте от меня...» Иногда он сползал на пол или валялся в углу лестницы в позе эмбриона. В него кидали ручки и всякий мусор, а портфель уносили и прятали. Учителя защищали его нехотя и только в крайних случаях: им словно казалось несправедливым, что они должны раз за разом помогать одному и тому же мальчику, и вскоре само его вечно хныкающее существование стало их раздражать. «Ты легко мог бы быть на его месте, – говорил я себе. – Не подходи к нему, не общайся с ним, ни в чем его не напоминай. Не давай повода подумать, что вы чем-то схожи».
Разве могли Лиде или Мише прийти в голову подобные мысли? Пока одни были на вершине школьной иерархии, другие вовсе не вписывались в какие угодно иерархии. Таким был, например, Антон Грицанов. Однажды он рассказывал о том, как ехал до школы на крыше электрички, и какое-то время я был уверен, что таким методом он добирается из Мытищ каждый день. Антон был рослым кудрявым блондином, борода начала расти у него классе в восьмом и тогда же сломался голос. С учителями он общался абсолютно на равных, и они принимали это удивительно спокойно. Грицанов ходил в косухе, фанател от «Die Antwood» и «Тараканов», хорошо катался на доске, на переменах выбегал с пацанами курить на круги*; в старшей школе постоянно тусил с девочками на класс младше, и возникало ощущение, что он встречается с ними всеми сразу. Антон имел манеру разговаривать, близко поднося лицо к собеседнику, от него почти всегда несло табаком, перегаром и еще чем-то южным. Он был не просто силен, но пластичен и ловок в своей силе, он не сомневался ни в одном движении и, если бы захотел, легко взял бы в охапку и унес на край света. Когда он писал «Привет! Приезжай ко мне прямо сейчас», это звучало, словно ты первый и единственный человек, которому он так пишет, хотя он писал так почти всем. И все ехали. Классная как-то сказала, что Антоновы дети с таким отцом вырастут моральными уродами, а потом билась об заклад, что он вылетит из института. Она не поняла про него одну важную вещь: Антон – баловень судьбы, и никакая сила не возьмет его, если только он сам не начнет себя заедать. Меня Антон пугал и вместе с тем восхищал своей совершенной независимостью от страхов. Это я еще не знал, как он лазал по городским крышам, шарился по закладкам и мало ли про что не знаю до сих пор.
Мне же навязки и страхи оставляли мало пространства для свободы действий. Вот я сижу на уроке, сдавливая себя стулом и партой, чтобы была прямая спина. Вот я сделал ошибку в диктанте, нам раздали тетради, и я вижу, что учительница эту ошибку проглядела. Я подошел к ней и попросил исправить оценку. Когда она выносила ошибку на поля, в ее глазах читались недоумение и досада. «Ну и на черта ты это сделал?» – как бы говорила она. Я и сам чувствовал себя дураком, но по-другому не мог. Около года я был влюблен в перешедшую к нам девочку, которая просила всех называть себя Белкой. Она была низкого роста, с длинными светлыми волосами, часто приносила вкусности и всех угощала, а еще постоянно подходила к тем, кто грустил, старалась им помочь и влезала со своим мнением всюду, где видела несправедливость. В седьмом классе я был восхищен тем, что на свете живет такая добрая девочка Белка. По дороге домой я представлял, как держу ее за руку. Когда у нее был день рождения, я подошел к ее парте и пробубнил «Поздравляю тебя...» А вот еще одна история. В какой-то момент у нас появились окна между уроками, мы забивались в пустые классы и кто чем занимался, а я обычно делал домашку или рисовал уровни несуществующих компьютерных игр, только это были не в прямом смысле рисунки, а скорее схемы. На одном из таких окон я сидел с двойным листочком и писал общую завязку сюжета (потом могу рассказать, если интересно), и тут сзади ко мне подошла одноклассница, которую сегодня мы бы назвали чикой, но тогда я не знал таких слов и считал ее просто красивой. «Ой, а что это ты пишешь?» Я начал отнекиваться, отвечал на ее расспросы коротко и невнятно: я был уверен, что это какой-то сложный пранк, который я просто пока не понял, но достаточно одного искреннего или хотя бы развернутого ответа – и тут же все прибегут, чтобы надо мной смеяться. Никто не прибежал, а девушка сказала «Ну ладно», попрощалась и вышла в коридор.
В старшей школе мы стали много общаться с Женей. В началке Женя была титулованной отличницей класса, потом замкнулась, с головой ушла в «Perfect World» и общалась в основном с членами гильдии. Она рисовала и больше всего хотела стать аниматором, убивая часы и дни на отрывки длиной в несколько секунд по сюжетам из «Котов-воителей». Женя любила языки, часто вставляла в речь реплики на английском, немного учила шведский и даже придумала свой язык. Хотела научиться играть на гитаре; слушала «Алису» и «Наутилус». Мы зависали в холле перед актовым залом, я сказал Жене, что начал чаще смотреть фильмы, потому что чувствую себя тупым в разговорах, она ответила: «Посмотри «Бойцовский клуб», топовый фильм. Я несколько дней ходила под впечатлением, когда посмотрела». Еще у Жени была одержимая мама, которая раздобыла телефоны всех ее друзей, в том числе мой, и то и дело звонила, выясняя, где дочь и все ли с ней в порядке. Женя злилась на маму, часто ходила смурная и общалась будто бы сквозь стекло. Пройдет время, и, собрав себя из кучи мерцающих многоязычных кусочков, она вновь повернется к миру, а мир увидит ее крепкие руки, мощное, теплое тело и большое лицо, с тонкой, красивой мимикой, услышит веселый и слегка самодовольный голос, напевающий свежий бэнгер, почувствует ее готовность сесть, к примеру, за директорский стол и гордо сидеть там – тогда мир легонько возьмет ее за руку. А пока я просто иногда провожал ее до дома, мы проходили мимо местного концертного зала «Золотое кольцо», куда когда-то родители водили меня слушать «Песни нашего века», а там было недалеко и до Тимирязевского леса.
Впрочем, на Тимке можно гулять не только в лесу: район, хоть и спальный, но очень зеленый. Раньше в этих местах были усадьбы, сейчас опытные поля и дачи принадлежат сельхозакадемии. Основной массив корпусов расположен около Лиственничной аллеи, и обстановка в общих чертах напоминает советский санаторий: неглубокие прямоугольные пруды с августовскими лягушками, кирпичные корпуса в стиле конструктивизма, узкие дорожки, усыпанные иголками, и удобно расставленные лавочки. При взгляде на Мичуринский сад и опытные поля, далеко за которыми виднеются многоэтажки, может возникнуть чувство, что ты вовсе не в городе. По самой аллее часто катаются на роликах, в дневное время там толпятся студенты, под вечер в сквер на пересечении с Тимирязевской улицей приезжают кальянщики и врубают модный рэп так, что слышно во всей округе. Геометрия корпусов, дорожек и домиков-пристроек образует в этих местах множество дворов и пустырей разной степени заброшенности. Сделав пару шагов в сторону от «санатория», можно обнаружить себя рядом с приземистой казармой и видавшим лучшие дни пакгаузом, гниющими деревянными домиками с выбитыми стеклами, странными участками, заваленными арматурой, или насквозь ржавыми заборами, предназначение которых давно забыто. В глубине этих мест стоит старая метеообсерватория, малозаметная за окружающими ее деревьями, – крепкий ухоженный дом с установленной на крыше металлической конструкцией, возвышающейся над листвой. Там же, на улице Прянишникова, когда-то стоял большой дом, где родилась моя мама, и маленькая хибара, где она провела первые годы своей жизни, гуляя по этим местам и водя дружбу с двумя большими собаками. В темное время суток вся эта локация неярко освещается стоящими вдоль центральной аллеи фонарями, свет от которых пробивается сквозь плотные ветки лиственниц; среди контуров футуристических корпусов взгляд нет-нет да и зацепится за одно или два светящихся окна, люди за которыми занимаются чем-то таинственным и недоступным. Прогулки по этим местам наполняют спокойствием и в то же время вселяют тревогу – неясную, как и любая тревога. Днем здесь куда наряднее, но и скучнее. Мимо Академии идет трамвайная полоса, по которой мы в детстве ездили до кинотеатра «Байкал», проезжая аллеи, пустыри и пруды. Теперь я ездил всего лишь от школы до дома, иногда вместе с одноклассниками, например, с тем мальчиком, который в началке ударил меня по яйцам, или с Лидой Кон, или, например, с Дамиром.
Дамир выглядел, разговаривал и вел себя как нерд. У него была кругловатая голова на длинной шее и незапоминающаяся прическа. В младших классах он носил круглые очки. Двигался Дамир зажато и, по-видимому, концентрировался только на цели, из-за чего со стороны слегка походил на робота. Прыщи не были милосердны к его лицу. Дамир играл в магик, слушал прог, читал сай-фай, любил картины Бексиньского, предпочитал абсурдный и депрессивный юмор. Тусил он с компанией из четырех-пяти таких же задротов, причем среди них он был самым приторможенным, самым задумчивым и самым добрым. У него был неловкий кашляющий смех и по-детски радостная улыбка, которую он, смущаясь, поджимал кончиками губ. Отстраненный, немногословный Дамир производил обманчивое впечатление сложного человека, но в действительности почти все его замки открывались элементарным вниманием с долей искреннего интереса. После школы вместе с Лидой Кон и девочкой Белкой Дамир поступил на биофак.
Наш класс (параллель, если быть точным) был тогда менее дружным, чем группы внутри него. Раньше всех из общей массы выделились математики, с седьмого класса начав ездить на летние школы в Судиславль и в Кострому, участвовать в матбоях и олимпиадах. Потом появились почти совпадающие множества биологов и химиков и параллельно с ними историки-обществоведы. Дамир и Вика были теми двумя, кто шарил и в биологии, и в математике. Я какое-то время примыкал к биологам, а когда биология стала слишком похожа на химию, переквалифицировался в обществоведа и стал больше общаться с Ватагиным. У нас, в отличие, от биологов и математиков, не было углубленной программы, зато был кружок, который иногда продолжался до шести-семи вечера. Почти все школьники к этому времени расходились по домам, и в коридорах выключали свет. Мы обычно сидели маленькой группой в три-пять человек и слушали темы, выходящие далеко за пределы программы: пересказ концепции Тойнби на трехстах слайдах, анализ Слова Даниила Заточника, биография и творчество художников Маковских. Я выходил из класса и по истертому наливному полу шел в женский туалет мыть кружки после чая. Потом все начинали собираться, и мы с Мишей провожали нашу учительницу сначала до учительской, потом до выхода, где расходились: они шли к метро и электричкам, я – к трамваю. Когда за окном шел снег, он усиливал ощущение нашей уютной обособленности подобно тому, как свежий весенний дождь, доносящийся через приоткрытые окна, демонстрирует условность и тщетность учебы, а яркое солнце – ее глубокую несправедливость.
Со своими особенностями, но все же: типичная школа с дежурными по этажам, стенгазетами, справками о местонахождении на каникулах, Русскими Медвежонками, лекциями о вреде наркотиков и всем прочим. Но один человек выбивался из этого миропорядка. Чаще всего она носила фиолетовую кофту с капюшоном и черепом из страз на спине. Вечно сидела на партах, подоконниках и перилах. Ей шла ее широкая, чуть скалящаяся улыбка, она красиво выгибала спину и откидывала назад голову. Когда никого нет, она могла и просто сидеть у стены, вытянув ноги, как одинокий бродяга. Когда ее место пустовало, было ощущение, что весь класс болеет. Она не любила полное имя и просила звать себя Вика. Когда Вика смеялась, все вокруг казались неумелыми актерами массовки. К школьным правилам она всегда относилась как к нелепому притворству, игре; по-настоящему занимали ее люди, в эту игру играющие. Стоило кому-то сказать нечто странное, сделать загадочный жест или гримасу, Вика приходила в восторг и впитывала это, будто произведение искусства. Она тусила с математиками и с биологами, обожала разговоры за жизнь, любимой ее игрой была «Правда или действие». Она любила гулять, и много гуляла одна, любила гулять в дождь, любила грозу и выбежать в грозу на улицу, любила гулять ночью, любила многоцветное неоновое освещение, мосты, леса, особенно ночные мосты и ночные леса. Складывалось впечатление, что домой она возвращается лишь для того, чтобы разругаться с матерью или бабушкой и тут же снова улизнуть на пространства улиц, парков, дворов и крыш. Как-то на перемене она жаловалась, что фильм «Пила» оказался тупым и совсем не страшным. Еще мы готовили КВН в старших классах, после девятого она не участвовала в постановке, просто тусила с нами. Сидела на парте и рассказывала, как ей нравится «Алиса» Американа МакГи и как бесит подводный уровень, где рыбы кусают за ноги. Если бы нужно было описать характер Вики одним словом, это было бы слово цундэрэ; однажды она взяла нож и вырезала на руке «SOAD», в другой раз проткнула себе палец, слила кровь в маленький сосудик и сделала из него украшение на шею, играла с Антоном Грицановым в карты на раздевание (это происходило в классе на задних партах), почти провалила экз по биологии из-за того, что влюбилась в «ASP» и все время подготовки просто ходила по парку и слушала. Не было такой контрольной, на которую Вика не пришла бы с горой шпаргалок, рассованных по всевозможным местам. Но когда писали ЕГЭ, она единственная из параллели сдала четыре экзамена на 400 баллов, обогнав всех ботанов и отличников.
Лучшей подругой Вики с пятого класса была Наташа, и, в отличие от нее, Наташа была спокойной и бесконфликтной. Любила рисовать, обсуждала анимацию с Женей, ходила в театр с Ватагиным, сидела на «Пикабу» в его лучшие годы, неизменно блистала на конкурсах чтецов. У Наташи жил очень большой и очень пушистый черный кот, которого она называла котищем, котофеем, шуршуном-смутьяном и другими колоритными именами. С ней было идеально удобно общаться: если ты не был агрессивен, она спокойно принимала все твои странности. Она редко злилась или печалилась, но почти так же редко радовалась; ее вообще тяготили сильные, четко выраженные эмоции. Даже слова сами по себе были для нее довольно напряженным, неудобным способом взаимодействия, и, стоило ей перейти на невербальный язык движений и жестов, поз и гримас, в ней просыпались необыкновенные гибкость, естественность и свобода. С Наташей легко было дружить, и с ней много кто дружил, но течение ее души было неуловимо, местоположение ее тайного нерва едва ли кто знал, да и она сама, будто темную яму, обходила свои глубинные, изнаночные чувства. Вы бы могли прообщаться с ней десять минут, или пару часов, или несколько лет – и почти наверняка вы считали бы Наташу самым жизнерадостным и самым светлым человеком.
Долгое время я считал Тимирязевский лес всего лишь более приятной территорией на карте, чем городские улицы. А потом наступил мой день рождения, через полгода после конца школы. В мечтательно-вдохновленном настроении и ни на что особо не надеясь я написал Вике и пригласил ее. Вика написала, что они с Наташей придут, и они действительно пришли. Всего было человек двенадцать. Я, возможно, впервые был искренне рад видеть людей, которых пригласил. Тем не менее, было общее ощущение нервяка и неслаженности: давало знать, что многие из приглашенных были между собой не знакомы. Мне хотелось, чтобы они вдруг увидели, какие они на самом деле классные и крутые, и тогда все мы оказались бы в некой новой реальности, где наши чувства общие и висят в облаке вокруг нас, окутывая каждое действие, а не заперты по отдельности в нескольких нервных системах.
Когда стемнело, мы пошли в сторону леса, который, нависая над безлюдными предновогодними улицами своими черными зазубренными контурами, словно отталкивал все людское, все простое, все искусственное и был готов пустить только тех, кто еще не расстался с глуповатым, таинственным и бесстыдно искренним детским смехом, и это мы пойдем сейчас по этим искрящимся снежным тропам, растянемся, разобьемся на бурчащие и хихикающие в темноте группки, а я буду бегать между ними и говорить, где повернуть и сколько еще идти, а потом мы дойдем-таки до заледеневшего и занесенного снегом озера, выйдем на самый его центр и запустим громкий, оглушительный на весь район праздничный зимний фейерверк.
------------------------------------------
* Круги – так назывался соседний со школой двор, где был круг, вымощенный плиткой, со скамейками по краю, а в центре него – круглая клумба.