ТЛЕЮЩИЕ ВЕТВИ ЛЕСА БЛУМ (2) Тут страшно

2. Тут страшно

«Го гулять». Вика встретила меня у леса. Это апрель, и снег уже не отражает небо. Здесь по-настоящему темно: ты можешь передвигать ноги так, как будто идешь, но чернота перед глазами никак не меняется. Зато слышен шум веток где-то высоко. А еще ты знаешь, что она идет рядом с тобой.

Мы идем по главной дороге и говорим. Выясняется, что она вовсе не считает эту дорогу главной – удивительное открытие для меня. Разговор идет о чем угодно: как прошел день, кому кто нравился в школе, какие фильмы обязательно нужно посмотреть, кому какие снятся сны: ей – совершенно безумные, а мне совсем не снятся. Когда кончаются темы, мы начинаем придумывать абсурдные шутки, разгоняем их или просто повторяем слова смешным голосом, и через какое-то время уже невозможно объяснить, над чем именно мы ржем. Мы меняем направление, сходим с тропы, вляпываемся в грязь, которую в лесу по весне сложно не найти, подтруниваем друг над другом насчет собственных страхов. В какой-то момент перестаем понимать, где мы. Это приятно волнующее чувство – не иметь ни малейшего представления, где сейчас находишься, и в то же время знать, что ничего страшного не случится, ведь лес не очень большой и вы в нем вдвоем. А пока можно вдыхать пьянящий гниловатый запах наступающей весны, вздрагивать от какого-то нехорошего шороха из темноты и вытряхивать друг на друга скопившиеся в голове мысли и глупости.

Постепенно глаза привыкают к темноте, но окружающее пространство успело стать иным, и теперь все в нем от изломанных коряг до мелькающих между стволами теней подчиняет наше внимание и погружает нас в неровную архаичную ритмику ночного леса. Мне трудно это объяснить, но такая прогулка ощущается более интимно, чем ужин при свечах или отель у моря.

Выходя из леса, прощаясь с Викой, я чувствую себя так, как будто вернулся в земной мир из какого-то другого. Из леса, который всего в каких-то десяти минутах от дома. Иногда она меня провожает, иногда я ее, иногда мы обнимаемся и расходимся у входа в лес. Кстати, это Вика научила меня, что обниматься можно не только из вежливости, но и так, чтобы получать удовольствие. Я плохо помню, каким я был до знакомства с ней.

Ей снились прекрасные сны. В одном из снов она плавала в морских глубинах с китами или дельфинами, а потом вынырнула, и закатные лучи соединялись с поверхностью воды, вспыхивая какими-то невероятными оттенками красок со всех сторон, и «на самом деле такие сны бессмысленно пересказывать. Все, что я говорю, – это жалкое подобие того, как оно было во сне», – восторженно завершала она.

– Тебе не страшно ночью в лесу?

– Нет, мне кайфово, когда ночь и когда никого нет. Я как-то под деревом слушала музло, и какая-то пара гуляла с фонарем, случайно посветила, а там я такая сижу. Думаю, они знатно пересрали. А чего тебе страшно? Тут же никого нет, кроме нас.

Я подумал, что ей виднее, и спорить не стал.

– Даже не знаю... Ну, это какая-то общая атмосфера, страх неизвестности, наверное. Нерациональное чувство. Вот соседняя тропинка метрах в ста, ее еле видно. Представь, что по ней идет существо высотой почти с деревья, он составлен из деревьев и листьев, а по походке похож на огромного тролля. Он медленно проходит мимо и сейчас нас не видит...

– Охуеть, крипота какая! Тебе точно нужно посмотреть «Принцессу Мононоке».

Мы сидим на скамейке с такой высокой спинкой, на которую можно откинуться спиной и головой – вставать не хочется вообще, только залипать в орнаменты из ветвей и веточек на фоне неясно-фиолетового неба. И говорить, говорить о чем угодно. Вниз по тропе находится зарастающий прудик, который Вика называет Оленьим озером. Мы сидим на нашей скамейке уже около часа, лес вокруг одомашнился, нам хорошо, и нить разговора начинает расплетаться в поток сознания. Мы в шутку пугаемся яркого желтого света где-то за деревьями, который очень медленно движется к земле, и начинаем расследовать, что бы это могло быть. Мы рассказываем о своих семьях и с вселенским спокойствием вспоминаем обо всех ошибках и недопониманиях, ведь какая разница, если сейчас мы здесь и здесь так кайфово.

Вика закуривает в сторону, но я говорю, что необязательно, мне нравится запах сигарет. И она выдыхает дым мне прямо в лицо. Пожалуй, это чересчур, но я молчу – не из стеснения, я правда не хочу, чтобы это было чересчур; это клевый жест, недопустимо сбивать его.

Ей нравятся мои волосы, черные и вьющиеся. Ей нравится их нежно гладить и нравится хищно зарываться руками в них, будто в детстве в крупе.

В ночном лесу в какой-то момент становится влажно: роса. Дневное тепло окончательно уходит, и от наползающего холодного тумана пробегает озноб. Здесь снова что-то происходит. Влага и темнота размывают очертания стволов, ветвей, поваленных деревьев, вода в воздухе смешивается с прелой корой и землей – и можно кожей почувствовать, как лес становится чем-то единым и плотно обступает тебя со всех сторон.

Заморосило, и мы идем в сторону дома. Из-за падающих отовсюду капель не слышно ни моих, ни ее шагов. Мы устали и говорим уже мало. Мы устали, ведь не сказали друг другу главного. Мокрая куртка задевает мокрые листья, особенно много влаги оставляют клены. Туман и ночь превращают лес в мутные, едва уловимые образы, где различимым остается лишь направление движения. Лес покрывается пеленой таинства, непроницаемой даже для случайных бродяг вроде нас, чтобы расправиться и обновиться к началу приходящего дня. Мы почти вышли на пересечение двух тропинок, когда перед нами

– Ты это видела вообще?

– Что видела?

– В смысле? Только что прошла фигура в плаще.

– Ты прикалываешься? Где?

– Нет, вот по тропе, которая перед нами. Вот только что, очень быстро.

– Не надо меня пугать, сам ведь потом рад не будешь.

– Да она реально прошла, я не знаю, почему ты не увидела...

Общаясь с Викой, я начал проникаться атмосферой всеобщего Хэллоуина. В версии Наташи и Вики хэллоуиновский вайб задавали такие фильмы, как «Кошмар перед Рождеством» (да и в принципе весь Бертон), «Trick 'r Treat» и «Over the Garden Wall», до некоторой степени «Коралина», музыка Дэнни Эльфмана и Бруно Куле, «Red Right Hand» Ника Кейва, «Freshblood» и «Flysswater» Eels, «In the Woods somewhere» Хозиера, короткометражки про кота с человеческими руками и печенного человечка. Задний план почетных упоминаний брали на себя «Алиса», «Что-то страшное грядет» и недавно вышедшая игра «Knock-knock». За много лет празднований у Вики с Наташей скопилось куча украшений, наклеек, свечей, вырезанных из бумаги тыкв и летучих мышей, которых они расклеивали по всей комнате и предлагали искать. Наташа включала лава-лампу и увлажнитель с ночником, который окутывал комнату тонким туманом. Желая как-то вписаться в их традицию, я время от времени предлагал найденные мной вещицы, на мой вкус, способные стать хэллоуинскими: Samsas Traum, «They came from the Woods» и «The Mark» The magnificent Seven, «Безглазое» The Strahi, фильм «Ночной народ» и всякое другое. Как вы, возможно, догадались, я схватывал ощущение, но плохо чувствовал контекст. Один раз я попал в точку с треком «One on the Dead» Unheilig. Заканчивалась весна, и до Хэллоуина было далеко, а праздновать хотелось сейчас – но тут как раз начал выходить новый сезон «Гравити Фолз», мы вспомнили про Летоуин, и решение было найдено.

Нас собралось шестеро: я, Вика с Наташей, Вад, Женя и Катя. От Наташиного дома мы проходим по земляной дорожке, стиснутой самодельными заборами, за которыми притаились частные деревянные дома. С участка Вучетича десятиметровыми обветшалыми глыбами нависают скульптуры, давно уже никому не нужные и доживающие на этих дачах свой век. Оранжевый свет фонарей освещает одинокие углы заборов и дорогу, идущую вперед. В таких местах любят обретаться собаки. Уже совсем недалеко от парка мы остановились посмотреть на дом. Это, конечно, был необычный дом. Выглядел он как Уизлевская Нора из искаженной реальности «Алисы». То есть он вообще был мало похож на дом, куча пристроек и веранд были приделаны друг к другу без общего плана, и трудно было понять, где заканчивается первый этаж и начинается второй, да и сколько там всего комнат. Со стороны было заметно, что при постройке использовались разные доски, разные оконные рамы, некоторые стройматериалы как будто прибыли с окрестных помоек. К тому же вся конструкция уже немного покосилась и в мрачно-сказочную тематику вписывалась превосходно. Как появилось это чудо архитектуры? Кто его таким построил, и была ли в этом какая-то эстетическая идея? Когда те из нас, кто раньше не обращал внимания на этот дом, достаточно впечатлились, мы завернули к входу в уже хорошо знакомый Тимирязевский лес.

На табличке написано «Березовая аллея», но берез в округе не видать даже днем. Мы идем по лесу до скамейки за первым поворотом. Те, на кого не хватило фонарей, идут с неоновыми трубками, синими и зелеными. Все что-то там шутят, общаются. Скорее всего, я тоже шучу и общаюсь.

Вика возвращается, проверив, все ли элементы квеста на своих местах, и мы начинаем, следуя подсказкам, обшаривать лавки, стволы деревьев, пни... Цепочка квеста приводит нас к трем могилам, где похоронены профессора сельхозакадемии. Рядом с надгробиями мы теряем нить квеста и ничего не понимаем, мозговой штурм начинает рассасываться. Это одна из тех ситуаций с головоломками, когда самый упертый человек еще пытается думать, а другой уже тупо угорает, третий в телефоне, четвертый вообще куда-то слился, а первый тем временем кричит, что не надо подсказывать. Как-то так, только ночью, в лесу и с могилами. Пока прохождение квеста простаивает в тупике, лесную мглу пронзает женский крик: Вад по-тихому отвалил за дерево и подобрался к Вике с неожиданной стороны. Ночи в лесу ее не пугают, зато пугает подкравшийся Вад, а еще почему-то мои глаза, если я широко их открою. После того как мы это выяснили, я иногда раскрывал глаза за секунду до того, как она на меня взглянет. Вику весело было вот так пугать: пугалась она не жеманно, но и не совсем всерьез. Зато потом смеялась, трясла обидчика за плечи и говорила что-то типа «Ах ты собака, пугать он меня решил!» Такие моменты всегда добавляли эмоций и огонька во встречи, и мы с Наташей часто придумывали для Вики разные лайтовые скримеры, а она их ловила и с удовольствием разыгрывала.

Мы с Викой боялись по-разному и разных вещей, но оба ощущали в страхе нечто притягательное и сакральное. Нам обоим показалось, что будет очень круто пойти смотреть «Ведьму из Блэр» ночью в лес. «Не знаю, почему его так нахваливают, – говорила она, – он вообще не страшный. Зато там есть очень тупой момент, когда они заблудились и чувак выкидывает карту, потому что она бесполезна – лол что?!» Мы решили, что привычная скамейка на такой случай не подойдет, и забились куда-то в глубь от всех тропинок и дорожек, нашли достаточно удобное поваленное дерево, прижались друг к другу и смотрели. А кино и впрямь оказалось нестрашное, смотри мы его дома, оно бы, пожалуй, оставило разочарование. Но в таком формате вышло необычно и атмосферно, так что рекомендую.

Зимой наши ночные бродяжничества стали реже, да на снегу это и ощущается как-то иначе. Заснеженный лес намного светлее ночью, чем летний, и чувство неизведанности улетучивается. Снег – не белый, а холодного серого оттенка, иногда с синими или розовыми тонами. Зимний сумрак спокоен и грозен, ничего не скрывает и не заигрывает. Как-то раз мы зашли с двух разных сторон и устроили вечеринку интровертов: просто ходили по зимнему парку каждый своим маршрутом, переписывались, кидали фотки. Лес вокруг нас спит, и люди все крепко спят, и «людям снится, что они – как деревья, а мы – как они».

Следующее лето прошло в экспериментах с сознанием. Ничего необычного или жесткого, можно сказать, стартер-пак. Мои упорные отказы употреблять привели к тому, что от компании я слегка отдалился: на трипах мне было нечего делать, а трипом была тогда чуть ли не каждая вторая встреча. С Викой и Наташей мы стали чаще встречаться днем, мы вновь гуляли по парку, и они пересказывали мне, куда их завели последние путешествия. Основным добытчиком и идеологом процесса был Антон Грицанов, его горячо поддерживали Вика и Лера – Викина одногруппница, быстро ставшая девушкой Антона; остальные присоединялись от случая к случаю. Под феном они сделали многокилометровый забег на роликах по всему городу; однажды чуть не спалились, когда ехали объебанные в такси, а их остановили менты и стали проверять водителя; в общаге гз устраивали «квартал красных фонарей» под MDMA, включая красное освещение и музыку Pink Floyd, встречали кислотные рассветы на речке Загорянка, и однажды поутру Антон залип на окуней, которых обнаружил в толще воды великое множество, после чего кислота получила кодовое название «окуня́». Наши шпионские приемы, конечно, недалеко ушли от накладных носов с усами, но поиск по ключевым словам мы вроде обходили – и на том спасибо. Поскольку даже в собственной шифровке мы то и дело путались, выглядела такая конспирация потешно:

> Я забыла, окуня – это кислота или мдма?

> Лер, блять!

> Может, просто дропнем ее из чата?

Как-то раз Антон объелся то ли кислоты, то ли нбома и стал говорить Лере, что сейчас воткнет себе нож в глаз. Лера испугалась, примотала его скотчем к стулу и позвала Дамира, но, когда тот приехал, Антон уже пришел в себя. Вика обиделась на Леру, что она позвала Дамира, а не ее.

Ну а я... У меня были веские, но не вполне понятные даже мне самому причины раз за разом говорить наркотикам нет. Было ощущение, что если я тоже соглашусь, то произойдет нечто не то печальное, не то жуткое, но в любом случае непоправимое. «Ну что, ты там не надумал?» – с надеждой писала Вика. «Нет, я, наверное, пока не хочу», – отвечал я. Заняться, между тем, было особо нечем, и я начал ходить в ночной лес в одиночку. Это было вообще не то же самое, что с Викой – тут начинался реальный поединок со своими страхами. Я шел ощупью, мягко прокатывая подошвы ног от пятки до носка, старался не создавать никакого шума, то и дело стрелял глазами по сторонам, а в голове один за другим всплывали тревожные вопросы. Ты уверен, что это силуэт пня, а не сидящего животного? Там сбоку кто-то есть или эта светящаяся точка мне померещилась? Как на ходу отличить чье-то движение между деревьями от движения самих деревьев вдоль меня? И вот что любопытно: когда вглядишься в какое-то конкретное место в темном лесу, ты чаще всего сможешь разобрать, есть там что-то или нет. Но, пока всматриваешься, ты совершенно теряешь из вида всю остальную окружающую тебя темноту, неизмеримо более протяженную и глубокую. А что я могу вдруг увидеть, если прямо сейчас резко поверну голову? Когда я шел через лес в первый раз, я перенервничал и быстро завернул к канаве, на «тропу приключений», где росло меньше деревьев и было, соответственно, светлее. Я аккуратно добрался до ближайшего выхода и с облегчением вернулся на освещенные улицы.

Нельзя сказать, что страхи были вовсе беспочвенны. В детстве мама рассказывала истории про бродячих собак, которые нападают стаями, и бывало, что они загрызали людей. Рассказывала она и про маньяка, который приставал и угрожал ей в Тимирязевском лесу. Было и еще кое-что. Я, конечно, не верил в паранормальщину и, в целом, придерживался научного взгляда на мир, но одна мысль не давала мне покоя. Наука, думал я, может высказываться только о повторениях, наблюдаемых спокойным рассудком. Значит, есть целые регионы бытия, заведомо недоступные для науки: личные наблюдения, не зафиксированные на носителях, ненадежные свидетели, безлюдные пространства. Что если необъяснимые явления именно по своей природе таковы, что могут возникнуть только в подобных условиях? И не нахожусь ли я прямо сейчас в одной из таких ситуаций? О чем-то таком я иногда думал, наматывая круги по ночным лесным тропам.

Спустя некоторое время я поуспокоился и уже довольно бодро шлепал через мглу в ожидании, пока глаза привыкнут к темноте, доходил до пруда и сидел несколько минут, созерцая далекие огоньки многоэтажек. Вика тоже любила смотреть на эти дома на фоне темного неба, те самые дома на другом берегу, где живут совершенно другие люди. Глядя на колебания водной глади, она рассказывала, как ночью на даче доплыла до середины озера и, лежа на спине, смотрела в звездное небо. Домой я возвращался через уже хорошо видимый лес, следуя напрямик по главной дороге. Я выходил за черный металлический забор, принимал на себя звук и свет Красностуденческого проезда, оставлял позади темные переплетения и проговаривал про себя «Не такой уж ты и страшный». Тем летом я снова и снова погружался в свой почти безлюдный лес.

В поздневечернем воздухе застыла невидимая влага, проходят минуты, тихие, не наполненные шагами прохожих по тротуару. Улица Немчинова затаилась под колышущимися кладами листьев, скудно освещаемая парой фонарей. Влажный асфальт покрыт матовым красным светом, падающим через забор из холла районной поликлиники. Мокрое зернистое покрытие играет красными и оранжевыми бликами. По рельсам вдали не проедет трамвай: сейчас слегка заполночь. Воздух стылый, но я люблю летнюю прохладу и застегиваю куртку не столько для тепла, сколько для уверенности и концентрации. Я осторожно иду через хаотично расположенные дворы, продвигаясь к границе леса, мне хочется еще раз пройтись.

Зайдя за ограждение, я начинаю, как всегда поначалу, шагать наугад. Только в спину доносится свет от заправки и перекрестка. Вдруг слева от меня проносится какой-то чувак, совершая галопические скачки вдоль сетчатого забора. Я успеваю заметить на нем что-то светящееся, дальше он как будто спотыкается, падает, и на этом я теряю его из виду. «Странный чувак, – подумал я. – Но вроде я ему не интересен. Он, кажется, вовсе не заметил, что я тут иду». Окей, продолжаем движение. Когда там глаза уже привыкнут? Скоро первая развилка. Да, сейчас или еще метров через пятьдесят. Кстати, куда тот чел пропал, даже не слышно его, и зачем так бегать было, темно ведь. Ничего не видно. Так, а что это мелькнуло впереди? И свет, очень яркий, бьет прямо в глаза, передо мной два силуэта.

– Руки вперед, не двигаться, глаза на фонарь!

– Кто это?

– Оперативный отдел МВД.

На полсекунды мне показывают какую-то корку, но я вообще не вижу, что там. Говорят со мной два мужика в штатском, один – худой и высокий, другой – коренастый и вроде как главный.

– Что делаешь здесь?

– Гуляю.

– Ага, конечно. На фонарь смотри!

– Телефон давай.

–...

– Телефон, говорю, давай!

– Разблокируй.

Снимаю блок.

– Я правда просто гуляю.

– Че ты врешь, по зрачкам видно, что ты обдолбан.

– Что это такое?

Мне показывают фото из телефона.

– Это фото роутера.

– Чего?

– Фото. Роу-тера.

– Ясно. Ну что, раз ты не хочешь ничего говорить, сейчас поедем на экспертизу.

– Пожалуйста, не надо.

– А чего ты напрягся? Сейчас съездим, возьмем анализы, все проверим. Только ты имей в виду, если в последние два месяца хоть что-то употреблял, тест все покажет.

– Все, пошли, сейчас проедемся до отделения и все выясним.

– Но я вообще ничего не употреблял, я даже алкоголь не пью.

– Ага. Иди давай.

Мы идем к выходу из парка. У калитки ко мне поворачивается коренастый мужик:

– Ты знаешь, что я больше всего ненавижу в людях?

– Что?

– Когда мне пиздят в лицо. Так что давай еще раз: зачем сюда пришел? Если снова соврешь – я тебе въебу.

– ...просто гулял, это правда.

Он не бьет, вместо него начинает говорить другой:

– Где живешь?

Я называю адрес.

– Это очень далеко. Что здесь делал?

– Оттуда за десять минут можно дойти.

– Нет, нельзя.

Коренастый мужик вышел из парка и отправился, видимо, к машине. Тот опер, который остался со мной, начал обыск: сказал снять куртку, обыскал карманы, в которых не было ничего, кроме ключей, затем обыскал тело и куртку.

– Документы где?

– Дома, погулять же только.

Внезапно в парк заехала пара на велосипедах и безмолвно унеслась вглубь.

– А их вы почему не остановили?

– Ну так их двое.

– Понятно.

– Снимай обувь, показывай стельки.

Я подхожу к кирпичной пристройке и, опираясь на стену, развязываю кроссовок. Отдаю оперу, стоя на одной ноге. Потом то же со вторым кроссовком.

– Ладно, кажется, на тебе ничего нет. А что ты вообще такой нервный?

–...

– Сейчас ждем, пока он вернется.

Первый опер возвращается через пару минут, и они о чем-то тихо переговариваются. Второй подходит ко мне, отдает телефон и говорит, что я могу идти.

– Еще раз сюда придешь, – добавляет первый, – так просто не отделаешься.

Шагая с предельно возможной скоростью, до боли в ногах, я двинул к дому. Как я ни пытался себя контролировать, губы расползались в широченную улыбку. Изо всех сил я удерживался от смеха, и, добравшись до кухни, захохотал во весь голос, как над самой убийственной шуткой. Я ходил по пустой квартире и не мог успокоиться, сердце билось как не в себя. В этом происшествии гениальным было буквально все.

После пары кружек чая я стал приходить в себя, подошел к окну и посмотрел в сторону леса, который хоть и не был виден за домами, но я точно знал, что смотрю на него, на его бугристую шероховатую поверхность из темных крон, уходящих дальше и дальше, насколько хватает взгляда. У меня защемило в сердце, и возникло какое-то грустное чувство, смысл которого постепенно стал ясен. Кажется, я больше не смогу ходить в лес как раньше. И я не смогу воспринимать эти прогулки так, как хотел бы. Прямо сейчас пропадает этот странный драйв ночных похождений, и воображаемая часть леса закрывается для меня если не навсегда, то на долгие годы. Но тут я подумал: закрывается она лишь для меня одного, среди миллионов людей я – незначительная и даже забавная неудача, ведь эти два несчастных опера не будут стоять там вечно, больше того, уже на следующий день проход будет чист, и я верю, что тот, кто двинется по нему, сможет миновать всех придуманных мной призраков и все реальные злые силы, с открытым и храбрым сердцем устремится в самую невидимую чащу леса и доберется до его центра, вечно зовущего и вечно цветущего центра, таящегося среди водопадов и скал, мерцающего неяркими многоцветными огоньками – центра, к которому когда-то устремились мы с Викой, но были первыми и ничего не знали в отличие от тех, кто пойдет теперь после нас. Прикоснувшись к кровавым пятнам у входа, они услышат: не верьте страху, но доверяйте крови и нутру, слушайте звуки и голоса, медленно вдыхайте воздух, старайтесь заглянуть дальше, чем видите, и когда рядом вдруг замечаете сомнительный движ, поверьте: не стоит продолжать идти в темноту.