Три года.

Три года - это и много, и мало. Для Мэй три года стали целой жизнью. Жизнью, в которой она научилась быть одновременно двумя людьми: дневной Мэй - тихой, незаметной, с опущенными плечами и голосом, который никто не слышал; и ночной Мэй - той, что смеялась в трубку, спорила о фильмах, обсуждала музыку и мечтала вслух. Той, которую знала только Ли.

Мэй почти не изменилась внешне - разве что стала выше, вытянулась, как тот самый кактус на подоконнике, который упрямо оставался зелёным вопреки всему. Волосы теперь доходили до лопаток - она отращивала их специально, потому что Ли однажды сказала: «У тебя красивые волосы, не стриги их». И Мэй не стригла, даже когда мать ворчала, что «такая патлатая ходит, как дворняжка», даже когда отец бросал короткое «подстриглась бы уже, нормальные люди так не ходят». Она молча кивала, но не стригла. Это был её маленький акт сопротивления, который никто не замечал. В шестнадцать лет она выглядела на восемнадцать - усталой, взрослой, с глазами, которые видели слишком много для своего возраста. Иногда одноклассники спрашивали, почему она никогда не смеётся на переменах, почему всегда сидит в углу с книгой или телефоном, почему её лицо кажется застывшей маской. Мэй просто пожимала плечами. Она не могла объяснить, что внутри неё живёт девочка, которая смеётся громко и искренне, - просто её никто не видит. Кроме Ли.

Ли за эти годы тоже изменилась. Она закончила школу с золотой медалью - назло всем, кто считал её «легкомысленной рыжей дурочкой», поступила в колледж на дизайнера интерьеров и стала там одной из лучших. Волосы она красила в розовый, потом в синий, потом снова в рыжий - и каждый раз Мэй получала по десять селфи с подписью: «Ну как? Нравится? Скажи правду, я выдержу». Мэй всегда отвечала правду: «Ты красивая. Ты всегда красивая». И это было не лестью - это было просто факт. Ли была красивой в своей яркости, в своей шумности, в своей неспособности быть незаметной. Мэй любила в ней всё - даже то, как она ругалась, когда у неё не получалось нарисовать линию в фотошопе, даже то, как она засыпала в трубку, не договорив фразу. Эти три года они говорили почти каждый день. Иногда по часу, иногда по пять - особенно ночью, когда мир затихал и можно было не бояться, что кто-то услышит. Мэй забиралась под одеяло с головой, наушники плотно прижаты к ушам, и слушала голос Ли, который становился тише к утру, сонным, тягучим, как мёд. «Малыш, я хочу, чтобы ты знала - ты у меня самая лучшая. Самая умная. Самая красивая. Я не вру, я никогда не вру тебе». Мэй верила, потому что верить было единственным, что у неё оставалось. Иногда Ли злилась - не на Мэй, на её родителей. Когда Мэй случайно обмолвилась, что мать ударила её за то, что она забыла выключить свет на кухне, Ли замолчала на целую минуту. А потом сказала голосом, который Мэй никогда раньше не слышала - злым, опасным: «Если они ещё раз посмеют тебя тронуть, я приеду. Я приеду и сделаю так, что они запомнят этот день на всю жизнь. Я не шучу, Мэй. Это не шутки». Мэй испугалась. Не Ли, а того, что её единственная защита может рухнуть из-за собственного гнева. «Не надо, - шепнула она. - Ли, пожалуйста, не надо. Если они узнают про тебя, они запретят мне даже телефон. Они запрут меня дома. Я не выдержу». Ли долго молчала, а потом выдохнула - так тяжело, будто несла на плечах весь мир. «Ты не должна выдерживать, - почти прошептала она. - Ты не должна терпеть это, слышишь? Ты ребёнок. Ты должна быть счастлива. А ты просто существуешь в этом аду, и я ничего не могу сделать, потому что я далеко». Она плакала. Мэй слышала это по дыханию - прерывистому, с частыми всхлипами, которые Ли пыталась скрыть. И сама расплакалась. Впервые за долгое время - не от боли, а от того, что кто-то плачет из-за неё. Они говорили тогда до четырёх утра. Ли рассказывала, как приедет однажды, как снимет квартиру с большими окнами и солнечным светом, как они купят кошку и собаку. Мэй слушала и представляла. Представляла, как они пьют чай на кухне, как Ли обнимает её сзади, пока она моет посуду, как они смотрят глупые фильмы, и Ли засыпает у неё на плече. Она представляла всё это так ярко, что на мгновение забывала о трещине на потолке, о запахе супа из кастрюли, о голосах за стеной. Она просто была счастлива. Даже если это счастье было только в её голове - оно было настоящим.

Школьные дни тянулись бесконечной чередой уроков, звонков и лиц, которые Мэй научилась не замечать. Учителя ставили четвёрки и пятёрки, иногда тройки, но Мэй знала, что дома важна только пятёрка. Четвёрка - провал, тройка - катастрофа, двойка - смертный приговор. Отец проверял электронный дневник каждый вечер - как инспектор на конвейере, который ищет брак в деталях. И если находил, молчал весь ужин, а потом, когда Мэй уже расслаблялась, думала, что пронесло, - бил. Не кулаками, а словами. «Ты - позор семьи», «Ты никчёмная», «Я жалею, что мы вообще тебя завели». Мать молчала, она никогда не защищала Мэй, только стояла на кухне, спиной к ним, перебирала ложкой суп и делала вид, что ничего не слышит. А потом, когда отец уходил, подходила к Мэй и говорила шёпотом: «Ты сама виновата. Ты должна была учиться лучше. Не провоцируй его». И Мэй кивала, она всегда кивала. Это было проще - кивнуть, согласиться, сделать вид, что слёзы, это не слёзы, а просто вода из глаз. Иногда, когда мать била её, Мэй ложилась на пол в своей комнате и смотрела в потолок. Трещина была всё там же - от старой протечки, похожая на овраг. Мэй думала о том, что три года назад она спрашивала себя: «Что, если я упаду в такой овраг и не встану? Что, если это будет проще?» Теперь она не задавала себе этот вопрос. Потому что у неё была цель. Имя этой цели - Ли. И пока есть Ли можно терпеть.

В тот день, когда всё изменилось, Мэй шла по коридору школы. У неё была четвёрка по физике, обычная четвёрка, которая для Мэй была поводом готовиться к очередному вечернему допросу. Она спускалась по лестнице, когда услышала голос за спиной: «Господи, посмотрите на неё. Вечно ходит как мышка, даже не здоровается. Думает, что лучше нас, что ли?» Мэй узнала этот голос. Соня Смирнова - королева параллели, девочка с идеальными кудрями и громким смехом, за которой всегда шли две тени с одинаковыми причёсками и одинаково скучающими лицами. Соня была из тех, кто считал, что популярность даёт право на всё: унижать, смеяться, указывать. Она несколько раз уже проходилась по Мэй, обзывала её «тихоней», «странной», «изгоем общества». Но Мэй всегда молчала, лишь проходила мимо, опустив глаза, будто не слышит. В тот день она тоже хотела пройти мимо, но внутри неё что-то щёлкнуло. Не гнев, а усталость. Такая глубокая, что в ней не осталось места для злости и страха. Мэй остановилась и медленно повернулась: «У тебя проблемы?» - спросила она. Голос её не дрогнул, он был тихим, но твёрдым. Соня удивлённо подняла бровь, она захихикала, неуверенно, будто не поняла шутку. «Что ты сказала?» - переспросила Соня, делая шаг вперёд. «Я спросила, у тебя проблемы?» - повторила Мэй. Соня рассмеялась - громко, театрально, так, чтобы все обернулись. «Ты вообще себя слышишь? Ты же никто. У тебя даже друзей нет. Только этот странный телефон, который ты вечно прячешь. Думаешь, никто не замечает, как ты сидишь в углу и пялишься в экран? Наверное, переписываешься с каким-нибудь извращенцем в интернете, да? Я знаю таких. Они тебя используют, а ты радуешься, потому что больше никто не хочет с тобой говорить». Мэй почувствовала, как внутри разрастается ком - сначала маленький, у груди, а потом огромный, заполняющий всё тело. Но это был не страх, это был теперь гнев. Такой сильный, что на мгновение Мэй забыла, кто она и где она. Она посмотрела Соне прямо в глаза - впервые за все эти годы не опуская взгляда, не прячась за чёлкой. «Заткнись», - сказала она тихо, но отчётливо. Соня моргнула. «Что ты сказала, тупица?» - её голос стал ниже, опаснее. «Я сказала - заткнись, - повторила Мэй уже громче. - Ты ничего не знаешь обо мне. Ты не знаешь, через что я прохожу каждый день. Ты просто пустая кукла, которую родители одели и научили улыбаться. Поэтому я не позволю какой-то выскочке указывать мне, что делать». Она говорила и с каждым словом чувствовала, как её голос становится увереннее. Это была не она, это был голос Ли. Это была та сила, которую Ли вдохнула в неё за три года по каждому слову, по ночному шепоту. Соня ошеломлённо замолчала, она перестала хихикать. А потом Соня размахнулась и ударила Мэй по лицу. Удар был сильным, Мэй почувствовала солёный вкус крови на губе, почувствовала, как голова дёрнулась назад, как мир на секунду стал расплывчатым. Но она не упала, она была готова к этому удару, потому что знала боль, знала, как не падать. Она схватила Соню за волосы и дёрнула вниз. Соня закричала, также как и девочки вокруг, кто-то побежал за учителем. Мэй держала Соню за волосы и смотрела на неё сверху вниз, впервые в жизни она была сверху, впервые она не была жертвой. «Ещё раз, - прошептала она, - ещё раз тронешь меня - я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родилась». Она отпустила Соню, когда услышала шаги учителя, Соня упала на колени, её волосы были растрёпаны, в руках остался вырванный клок волос. Мэй стояла над ней с разбитой губой, с глазами, в которых горел огонь, и чувствовала впервые за много лет свободу.

В кабинет директора их привели вместе. Мэй с запёкшейся кровью на губе, Соню с растрёпанными волосами и расплывшейся тушью на ресницах. Директор школы, Светлана Петровна, выглядела так, будто у неё разболелась голова на три дня вперёд. Она посмотрела на обеих девочек и тяжело вздохнула. «Мэй, - сказала она устало, - я ожидала от тебя другого. Ты всегда была спокойной девочкой. Что случилось?» Мэй молчала, она смотрела в стену, на портрет Ленина, который висел ещё с советских времён, и думала о том, что сейчас сказать. «Она оскорбляла меня, - наконец сказала она. - Говорила про мою личную жизнь. Про мой телефон. Про то, что я никто. Она ударила меня первой». Светлана Петровна перевела взгляд на Соню. Соня заплакала громко, театрально, как умеют плакать только избалованные девочки. «Она напала на меня, - закричала Соня. - Вы видели мои волосы?! Она сумасшедшая! Её надо исключить!» Директор подняла руку, призывая к тишине. «Соня, ты тоже не права, я слышала от других девочек, что ты часто задираешь Мэй. Это не должно было продолжаться, но драка - это не выход. И ты, Мэй, должна была обратиться к учителю, а не решать всё кулаками». Мэй подняла голову и посмотрела директору в глаза. «Светлана Петровна, я обращалась. Я обращалась три раза. В прошлом году, позапрошлом и ещё в начале этого. Мне сказали: «Ты просто не умеешь общаться», «Соня хорошая девочка, она не могла», «Ты слишком чувствительная». Что я должна была делать? Терпеть дальше? Я устала терпеть». Голос её дрогнул, но она не заплакала, она была сильнее своих слёз. Светлана Петровна долго смотрела на неё так, будто видела впервые. «Хорошо, - сказала она наконец. - Я позвоню вашим родителям. Завтра в восемь утра они должны быть здесь. Обе семьи. И мы разберёмся». Мэй кивнула, она знала, что будет дома, знала, что будет завтра, знала, что крики отца, молчание матери и, возможно, ремень, всё это ждёт её через несколько часов. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала только одно - облегчение. Она сделала это, она защитила себя.

Дома Мэй застала тишину. Отец сидел на кухне с газетой, мать мыла посуду, не оборачиваясь. Никто не спросил, почему у неё разбита губа, никто не спросил, что случилось. Мэй знала почему, им уже позвонили из школы, они ждали, пока она сама начнёт говорить. Она села за стол, взяла ложку и начала есть суп, холодный, как и всегда. «Мэй, - сказал отец, не поднимая головы от газеты. - Что ты натворила в школе?» Мэй проглотила суп и ответила ровно: «Соня Смирнова ударила меня, я защищалась. Меня и её вызвали к директору, завтра встреча». Отец отложил газету и посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый. «Ты ударила девочку? Ты, тупая дрянь, ударила дочь Смирновых? Ты знаешь, кто её отец? Он депутат. Он может сделать так, что нас вышвырнут из города. Из-за тебя, тупой идиотки, мы можем лишиться всего». Мэй молчала, она знала, что слова отца это как дротики, а она - мишень. «Я защищалась, - повторила она. - Она ударила меня первой». Мать обернулась, держа в руках мокрую тарелку. «И что? Ты должна была сделать вид, что ничего не было. Ты должна была извиниться и уйти. Но нет, ты же умная, ты решила поиграть в героиню. Теперь мы будем страдать из-за тебя». Мэй медленно положила ложку. «Я не буду извиняться, - сказала она. - Она оскорбила меня, ударила меня, и я защитилась. Если вы считаете, что я должна была стерпеть, это ваши проблемы. Я устала быть ковриком для всех». Отец встал из-за стола так резко, что стул упал на пол. «Ты что сказала?» - заорал он. - «Ты, мелкая тварь, смеешь мне перечить?» Он шагнул к ней, но Мэй не отодвинулась, она сидела, смотрела прямо на него и чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое. «Ты ударишь меня, - спокойно сказала она. - Ты всегда меня бьёшь. Но знаешь что? Сегодня я не боюсь. Потому что завтра в школе я скажу директору всё. Всё, что вы делаете со мной, я расскажу про ремень, про крики, про то, что вы не даёте мне жить. И посмотрим, кому из нас будет хуже». Она не знала, откуда взялись эти слова, может быть, это был голос Ли, она часто говорила так: смело, прямо, без страха. Отец замер, мать уронила тарелку - она разбилась с громким звоном, но никто не обернулся. Отец смотрел на Мэй так, будто видел её впервые. «Ты... ты не посмеешь», - прохрипел он. «Посмею», - твёрдо ответила Мэй. И встала из-за стола. «Я пошла в свою комнату. Завтра в восемь встреча в школе. Я приду. А вы решайте - придёте вы или нет». Она вышла из кухни, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной - и только тогда почувствовала, как дрожат колени. Она сделала это, она сказала им правду. И она не знала, что будет дальше - но внутри неё горел огонь, который не мог погасить никто.

Ночью Мэй не спала. Она сидела на полу, обняв колени, и смотрела на телефон. Через час, в два часа ночи, пришло сообщение от Ли: «Ты в порядке? Я чувствую, что что-то случилось. Напиши мне. Пожалуйста». Мэй не могла писать, пальцы дрожали, она нажала на голосовое и начала говорить: быстро, сбивчиво, почти задыхаясь: «Ли, я сделала это. Я ударила Соню, я была у директора. Я сказала родителям правду, я сказала им, что завтра расскажу всё в школе. Они смотрели на меня как на чудовище. Я боюсь, Ли. Я очень боюсь, но я не жалею, впервые в жизни я не жалею». Она отправила голосовое и замерла. Через минуту пришёл ответ, не голосовое, а текст: «Я в тебя верю. Пожалуйста, держись. Ты слышишь меня? Ты моя. И я не отдам тебя никому в обиду». Мэй улыбнулась, слёзы текли по лицу, солёные, горячие, но в них не было боли. Она посмотрела на потолок, на трещину, и улыбалась сквозь слёзы. Трещина больше не напоминала овраг, она напоминала дорогу: извилистую, трудную, но которая ведёт куда-то. И Мэй знала - эта дорога ведёт к Ли.

Она не спала до пяти утра. В пять встала, умылась, оделась, посмотрела на себя в зеркало, глаза красные, губа опухшая, но взгляд не прежний, там, в глубине, горел свет. Она вышла из комнаты родители уже не спали, сидели на кухне, но ничего не сказали. Они смотрели на неё так, будто она была чужим человеком. «Я ухожу», - сказала Мэй. «В школу рано», - ответила мать. «Я знаю. Я пойду пешком», - Мэй взяла рюкзак и вышла за дверь. На улице шёл дождь холодный, серый, но Мэй не замечала его. Она шла и улыбалась, потому что знала, что в неё верят. Верит та, которая три года назад появилась в чат-рулетке с зелёными глазами и рыжими волосами. Та, которая сказала: «Привет, мелкая. Ты в порядке? Выглядишь грустной». Та, которая стала для неё всем. Мэй шла под дождём и впервые в жизни она не мёрзла, потому что внутри неё горел свет и этот свет был сильнее любой бури.

Она пришла к школе за час до назначенного времени. Села на скамейку у входа, спряталась под козырёк и смотрела на дорогу. Сердце билось так громко, что она слышала его в ушах. В 7:30 пошёл сильный дождь, но Мэй не ушла. В 7:45 подъехала машина родителей, мать с отцом, хмурые, злые. Они прошли мимо неё, не сказав ни слова. Мэй не пошла за ними. В 8:00 директор выглянула из окна и помахала ей, Мэй кивнула. Через пять минут она вошла в школу. В кабинете директора сидели родители, хмурые и злые. Соня с матерью депутатшей с дорогим маникюром, директор, уставшая и растерянная.