Это только начало.

Мэй знала этот звук с раннего детства. Стук, который был не ровным, не ритмичным, а сбивчивым, злым, с хриплым вздохом. Это шаги матери, когда она заходит в комнату. Не чтобы поговорить, а чтобы проверить. Убедиться, что Мэй не дышит громче, чем разрешено, не сидит в телефоне, не улыбается чему-то, что не одобрено.

Комната Мэй была маленькой - шесть квадратных метров, если считать вместе с выступом у окна. На узком подоконнике стоял кактус, который ей подарила бабушка перед смертью. Бабушка была единственным человеком, который гладил её по голове просто. От нежности. Сейчас на том же подоконнике лежал телефон - официально *запрещённый*.

- Четвёрка, - голос отца раздался из коридора, даже не заходя в комнату. - Четвёрка по математике. Ты позоришь фамилию.

Мэй молча смотрела в тетрадь. Четвёрка. Обычный результат. Для любого другого ребёнка - повод выдохнуть. Но для Мэй - приговор, который огласят за ужином, завтраком и ещё раз перед сном, когда она уже ляжет и притворится спящей. Она научилась притворяться рано. В шесть лет - притворяться, что не плачет. В восемь - притворяться, что не слышит, как мать говорит соседке: «Она просто тупая, я уже не знаю, что с ней делать.». В десять - притворяться, что телефон ей не нужен, что она вообще не знает что такое «Инстаграм» или «ТикТок», что она "нормальный ребёнок". Но она не была нормальным ребёнком. Нормальные дети не просыпаются в три часа ночи и не проверяют, забрали ли у них телефон из-под подушки. Нормальные дети не стирают историю браузера каждый час. Нормальные дети не знают, где в системных файлах Андроида спрятать папку со скрытым приложениями. Но Мэй знала, потому что выживала.

Иногда, когда мать била её так долго, что ныли кости, а отец не вмешивался, Мэй ложилась на пол в своей комнате и смотрела в потолок. Там была трещина - старая, от протечки. Она напоминала ей овраг. Мэй думала: «А если бы я просто упала в такой овраг и не встала? Это было бы проще?» Мысли о суициде часто приходили тихо. Не как крик, а как шёпот в пустой голове. «А что если не просыпаться завтра? А что если просто перестать дышать прямо сейчас? Никто ведь даже не заметит до вечера». Но каждый раз она замирала на пороге этого *если*. Не потому что была смелой, потому что боялась. Боялась боли - не смерти, а той секунды, когда становится темно и страшно. Боялась, что там, после, - ничего. Ни бабушки, ни тёплого голоса, ни даже этой комнаты с трещиной на потолке. И она оставалась, лежала, слушала как стучит сердце.

В тот день, когда отец взял её телефон и швырнул об стену так, что экран раскололся паутиной, она не заплакала. Она вышла из комнаты, доела остывший суп и сказала *спасибо*. А ночью, когда все уснули, вытащила старый смартфон, который хранила в коробке из-под обуви, завёрнутый в ткань. Он работал, с трещинами на экране, но работал. Именно и на нём началось всё выживание. Она скачала «Телеграм», «ТикТок» и ещё шесть приложений, которые мать считала «бесовщиной». Все - в скрытой папке, которая открывалась только по двойному нажатию на пустое место в настройках. Туда же она прятала переписки. Мэй нравилось думать, что она "шпионка", что у неё двойная жизнь. Днём - тихая девочка с опущенными плечами и голосом, который никто не слышит. Ночью - человек, который выбирает себе фильтры, аватарки, никнеймы, шутки. Ей было всего двенадцать лет, когда впервые она зашла в чат рулетку. Не потому, что искала любовь. Просто хотела услышать чужой голос - любой, не мамин и не папин. Там, в мелькании незнакомых лиц и пустых *приветов*, она увидела её. Ли. Зелёные глаза, рыжие волосы с медным отливом, как у кошек из старых книжек. Она сидела в своей комнате, на фоне - полка с комиксами и керамическая кружка. Она говорила громко, уверенно, не извиняясь за каждое слово.

-Привет, мелкая. Ты в порядке?
Выглядишь грустной.

Мэй тогда впервые за месяц улыбнулась, не в зеркало, не для проверки "нормальности", а по-настоящему. Так они общались долгое время, только уже в телеграмме. Время проведённое в чате, потом в голосовых, потом снова в чате, но уже до трёх утра, когда мать храпела за стеной, а отец смотрел телевизор на кухне.
Ли говорила: «Ты красивая», «Ты умная», «Ты не такая, как они говорят». И Мэй впервые поверила кому-то, кроме умершей бабушки. На четырнадцатый день Ли призналась в любви и даже предложила отношения. Голос у неё был твёрдый, но в конце - лёгкая дрожь. Будто она боялась, что Мэй скажет «Нет». Мэй сидела на полу своей комнаты, прижав старый телефон к уху, и смотрела на кактус.

- Да, - прошептала она. - Да, Ли.

Ли была старше. Три года - огромная пропасть в двенадцать и пятнадцать. Ли была увереннее. Она диктовала, когда звонить, как говорить, что носить. Но в этом не было боли, это было похоже на крепость, на правила, которые не унижают, а защищают.

- Ты моя, поняла? - говорила Ли, когда Мэй начинала сомневаться. - Только моя. И никто не посмеет тебя трогать.

Мэй знала, что Ли не сможет приехать. Что они - в разных городах. Но каждое утро она просыпалась с мыслью: *Меня кто-то ждёт*. И это было важнее завтрака.

В тот вечер когда отец снова кричал из коридора, Мэй сидела в углу с выключенным светом. Телефон лежал на коленях, а на экране - сообщение от Ли:
*Завтра я запишу тебе голосовое. Скажу, что ты сильная.А ты будешь слушать и верить.Хорошо?*
Мэй нажала *ок*. Потом выглянула в щель между штор. На улице шёл дождь, серый и бесконечный.
Она снова вспомнила те мысли - о тонкой грани, о пустоте. Но теперь внутри неё, в самом центре - там, где обычно жил холод, - вдруг стало тепло. Будто кто-то зажёг спичку в пустой комнате.

«Если бы я ушла», - подумала Мэй, - «я бы никогда не узнала, что можно вот так - сидеть и ждать голосовое от человека, который скажет, что я нужна. Я бы умерла, даже не попробовав, каково это - быть чьей-то».

И она улыбнулась. Впервые за долгие недели - не через силу. Она не знала, что будет дальше. Не знала, как они встретятся, увидятся, обнимутся. Но знала одно: Ли есть. И пока это так - можно терпеть. Можно прятать телефон, вытирать слёзы, улыбаться за ужином. Потому что где-то в другом городе, в комнате с комиксами, сидит рыжая девушка с зелёными глазами, которая считает Мэй своей.

И это был лучший секрет, который она хранила.