Глава 3

Я лежал на кровати в спальне. Все тот же липкий пот смешался с засохшей рвотой на рубашке. Запах стоял тяжелым облаком в комнате. Какой же я жалкий.

Рядом металась мама, бессильно хватаясь то за край своей трикотажной юбки, то за свой лоб. Отец, как маятник, раскачивался из угла в угол, его шаги – глухие, нервные удары по полу. Только фельдшер скорой сохраняла ледяное спокойствие. Молча, с легким хмурым сосредоточением, она что-то заполняла в бланках, лишь изредка бросая беглый, оценивающий взгляд на капельницу, откуда в прозрачную емкость мерно падали капли. Сначала она вроде бы капала прозрачный физ. раствор, а теперь по трубочки шла желтоватая глюкоза.

Дверь в ванную я так и не открыл. После того видения в зеркале, с пятнадцатилетним собой и Аней в белом платье, мир снова рухнул в черноту. Не помню падения. Отец выломал дверь. Мама наверное кричала, пытаясь дозваться до меня. Все это прошло мимо сознания.

Они вызвали скорую, а затем вместе кое-как втащили меня сюда, на кровать. Тогда я уже открыл глаза и хоть немного осознавал происходящее, но картина мира все еще плыла и тело отказывалось слушаться. Отец кряхтел, мама едва не падала под моей вялой тяжестью. Годы уже не те. Надеюсь, она себе спину не испортила окончательно. Всю жизнь проработав бухгалтером неудивительно, что к пятидесяти у нее остеохондроз. Постоянное скрученное тело за манитором дает о себе знать. Еще и на даче носиться с этим огородом нося тяжелые ведра то воды, то какого-то удобрения. Папа ее ругает, говорит, что сам занесет, пусть только позовет. А ей быстрее самой, чем кого-то звать. Всю жизнь такой была: упертая как осел.

К тому времени, как меня перетащили, фельдшер уже констатировала тяжелое обезвоживание на фоне истощения и воткнула иглу в вену. Я почувствовал как пошел приятный холодок по руке.

Закончив с бумагами, женщина средних лет с лицом, высеченным из гранита усталости, кивком подозвала родителей в гостиную. Они поплелись за ней, как приговоренные. Я напряг слух, затаив дыхание, пытаясь поймать обрывки фраз сквозь гул в ушах и шум собственной крови. Ничего. До меня доносился только невнятный шепот. Тогда я нашел себе занятие поинтереснее: уставился на капельницу. Капля. Пауза. Капля. Пауза. Каждая капля – отсчет секунд, отсчет времени, которое для меня становиться с каждым днем все бессмысленнее.

Фельдшер вернулась, а за ней родители – бледные, с опущенными головами.

– На госпитализацию соглашаетесь? – голос ровный, профессионально-бесстрастный. Вопрос на секунду завис в воздухе, смешавшись с моим смрадом.

– Нет, – ответ вырвался хриплым, но твердым.

Родители переглянулись. Взгляд матери – мольба, смешанная с отчаянием. Отцовский – повис где-то за пределами квартиры, настолько пустой и глубокий, что стала немного не по себе. Обычно после такого взгляда мне в детстве предстоял серьезный разговор. Он садился на диван, сложив руки перед собой, а я маленький оставался стоять перед ним, виновата опустив голову. И он точно так же пустым взглядом, полным разочарования смотрел сквозь меня, ожидая услышать мое оправдания.

– Сейчас дам бланк об отказе. Подпишите. – Фельдшер достала из папки бумагу. Ее перчатка шуршала по поверхности.

– Без проблем, – проскрежетал я. Горло саднило.

– Сашенька, ты уверен? – Голос матери дрогнул, тоненький, как паутинка, которая вот-вот и оборветься. Ее пальцы белели, вцепившись в косяк двери.

Я промолчал. Какая больница? Цирк какой-то. Все прекрасно. Ну, упал в обморок. С кем не бывает? Просто устал. Они тут панику развели, будто я уже лежу в морге, ожидая вскрытия. Приехали, привезли продукты, вызвали скорую - молодцы. Пусть теперь уезжают со спокойной душой. Ничего я с собой не сделаю.

Женщина протянула бланк и ручку. Дрожащей рукой я поставил подпись. Фельдшер, не глядя больше ни на кого, молча остановила капельницу, вынула иглу, обработала ранку, отсоединила капельницу со стула, который был маленькой импровизацией под штатив, сунула бумаги в папку, сложила все в свой чемодан и бросила на прощание дежурные слова, которые наверное говорит каждому второму: «Контролируйте давление, пейте больше жидкости, не болейте. До свидания». Дверь хлопнула за ней. Мама стояла, бледная как поганка, прижимая сжатый кулак ко рту. Отец медленно поднял на меня свои пустые глаза:

— Сын, ты понимаешь, что ты натворил? — тихо, слишком спокойно и лаконично, как будто... — Я тебя спрашиваю еще раз! Ты хочешь довести мать до могилы и самому отправиться вслед? — как будто сейчас что-то взорвется. Его терпение лопнуло.

Я настолько редко слышал крик папы, что непроизвольно вздрогнул. Не верилось, что обычно флегматичный отец на такое способен.

— Я... — хотелось хоть что-то выдавить из себя, но раздраженное горло обожгло желчью, чей привкус все еще стоял во рту, и я зашелся в кашле.

Отец терпеливо подождал, пока я прокашляюсь, а потом, не дожидаясь никаких оправданий, твердо произнес:

— Сегодня отдыхай. Завтра поедешь к нам с мамой.

— Но...

— Никаких но. Проветрить твои мозги явно не помешает.

Напряженная тишина сгустилась в комнате. Отец развернулся, бросил на маму неодобрительный взгляд и властно позвал:

— Оля, пойдем.

Мама, при всем ее очевидном желании поспорить, читавшемся по поджатым губам, и по тому, как ее пальцы вцепились в косяк двери, решила не перечить такому папе. Чтобы он сорвался, надо было прям постараться.

И у меня это получилось. Горький привкус победы заполнил пустоту.

Дверь хлопнула за ними. Эхо от щелчка замка прокатилось по пустой квартире.Тишина наконец обрушилась на меня, густая и тяжелая, как ватное одеяло. Они ушли. Оставили меня наконец в покое. Пока что. До завтра — но уже хоть что-то. Я мог снова развалиться, и меня бы никто не тыкал пальцем, не требовал «взять себя в руки».

Я сел на край кровати и сразу же схватился за голову. Комната поплыла, заставляя меня зажмуриться, впиться пальцами в виски. Сидеть было единственным безопасным положением. Встать — значило рискнуть рухнуть на пол, и вряд ли у меня будут силы подняться. Я сидел так, пока темнота перед глазами не перестала взрываться искрами.

Потом, медленно, мои дрожащие руки потянулись к пуговицам рубашки. Той самой, в которой меня рвало желчью. Замок на джинсах расстегнулся с сухим визгом. Я стянул с себя всю эту пропахшую одежду и с отвращением швырнул в угол. Она легла на пол уродливым, помятым пятном — точным отражением моего состояния.

Завтра надо помыться, а то отец меня убьет. Ирония этой мысли была настолько горькой, что я чуть не рассмеялся снова. Его бы волновала чистота, когда внутри у меня все было перемолото в труху.

Когда голова немного отпустила, я медленно, пошатываясь, как пьяный, побрел на кухню. Ноги были ватными, каждый шаг давался с усилием. Надо хоть что-то съесть. Не знаю зачем, но надо. Это был не голод, а смутная, заученная фраза, которую я выполнял чисто автоматически.

Я открыл холодильник, где лежали аккуратные контейнеры, пакеты, которые расставляла мама. Я взял первый попавшийся. Внутри лежала запеченная курица с грибами. Когда-то это пахло домом, праздником. Сейчас — ничем.

Я сел за стол, отщелкнул крышку и взял кусок голой рукой. Мясо было холодным, жир застыл белесыми разводами. Я откусил. Почти не пережевывая, борясь с рвотным рефлексом, проглотил безвкусный комок. Он царапнул горло и упал в желудок мертвым грузом. Еда была противной. Мне не хотелось есть. Вообще.

Мой взгляд уставился на навесной календарь на стене. Он так и застыл на той дате. Никто не перелистывал его. Время в этой квартире остановилось тогда, и все, что было после — лишь мучительная бутафория.

И вдруг мой желудок резко скрутило от боли. Острой, жгучей. Я согнулся пополам, схватившись за левый бок под ребрами. Хриплый стон вырвался сам. Это от того, что я долго не ел? Или мое тело, привыкшее к пустоте, отторгало эту жалкую попытку вернуться к жизни?

Я пытался успокоить спазм дыханием — глубокий вдох, медленный выдох. Но не получалось. Боль выла внутри, выжимая на лоб холодную испарину. Зубы скрежетали друг о друга с таким усилием, что казалось, вот-вот треснет эмаль. Я сидел, согнувшись в три погибели, и ждал, пока это пройдет.

Спустя минут десять, которые показались вечностью, боль начала медленно отступать, нехотя, не веря, что я ее отпускаю. Рука все еще судорожно сжимала живот, пока наконец меня не отпустило. Я выдохнул с облегчением, чувствуя, как все тело обмякло от перенапряжения.

С презрением посмотрев на контейнер, я захлопнул его и убрал в холодильник. Потом набрал стакан воды и выпил залпом, затем второй. Мое тело наконец-то осознало, что хочет пить, и пило жадно, с жадностью, с которой я когда-то пил ее присутствие.

Я уже собирался пойти в спальню, но мой взгляд наткнулся на белый конверт, лежащий на столе, там, где сидел отец. Он лежал безмятежно и беззвучно, как мина замедленного действия. Я боялся смотреть на эти фотографии. Боялся, что они добьют то немногое, что во мне еще оставалось.

Не глядя, я собрал рассыпавшиеся снимки и сунул их обратно в конверт, словно пряча улики. Понес к себе в комнату, чувствуя, как он жжет мне пальцы. Конверт лег на стол. Я уставился на него, а он уставился на меня своим слепым белым взглядом. Потом я взял ножницы.

Не было никакой церемонии, никакого прощания. Просто методичное, яростное уничтожение. Я разрезал фотографии на четыре части, потом некоторые кусочки — еще и еще. Ножницы хрустели, разрезая улыбки, взгляды, мгновения. Квадратик за квадратиком падали на стол, создавая пестрый, бессмысленный калейдоскоп из обрывков нашего счастья. Я перемешал их рукой. Теперь не было ни Ани в желтом платье, ни Ани на пикнике. Была лишь мозаика боли. Я не хотел ее видеть. Это было безумно больно. Видеть ее — значит признать, что ее нет. А я не мог.

Бросив ножницы в эту разноцветную могилу, я повернулся к кровати и плюхнулся в нее лицом вниз. Физическое истощение и моральная опустошенность накатили одной тяжелой волной. Тело, накормленное насильно и напоенное водой, требовало своего — бегства.

И я провалился в сон. Не в теплый, пахнущий пирогом кошмар-воспоминание, а в настоящую, беспросветную тьму, где не было ни образов, ни звуков. Только пустота. И в этой пустоте было спокойнее, чем наяву.