Пролог

Запах. Сначала всегда запах. Воскресный яблочный пирог, от которого веяло корицей и ванилью, как плед, окутывающий квартиру. Он пробивался сквозь запах стопки книг на полке, сквозь букет хризантем в стеклянной вазе. Солнечный луч падал на потертое ухо коричневого мишки — того самого, с облезлым боком, что я подарил Ане на пятнадцатилетие. Тогда же, дрожащим голосом, признался ей в любви. Она сохранила его. Как талисман. Как кусочек нас.

В комнате царил ее порядок: персиковые стены теплились в лучах, тетради аккуратной стопкой лежали рядом с горшком фиалок на подоконнике. Даже плюшевый зверь сидел строго по центру кровати, будто ждал парада. А с кухни доносился ее смех — легкий, как звон хрусталя, и такой мягкий.

— Милый, иди кушать! — Голос плыл, обволакивая. Я не видел ее лица, но чувствовал улыбку, даже сквозь стену. Ту самую улыбку, из-за которой забывал дышать. Ту самую улыбку, которую любил больше воздуха. И готов был дышать только ей, только ради нее.

Я шагнул в ароматное облако, уже предвкушая: кроме пирога, конечно, будут сосиски с яичницей. Ее фирменный «завтрак для ленивых», как она шутила. Выпечка — ее страсть, ее алхимия. Все остальное — лишь необходимость, которой она не хотела усложнять себе жизнь.

Простота. Как и эта картина тепла, уюта, жизни… Такая родная. Такая сейчас желанная.

Я прошел на кухню, подошел к ней со спины. Она была в своем красном фартуке. Я уже протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, вдохнуть смесь яблок и ее шампуня, упасть с ней на диван под тихое бормотание телика.

Но пальцы схватили пустоту. Пол провалился под ногами, комната взвихрилась в черно-белом калейдоскопе. Словно моя жизнь — вывернутая наизнанку, опустошенная. Так было до… Так было при ней… Когда она дышала. Теперь… Теперь только руины. Внутри и снаружи.

Слезы жгли. Я поверил… Поверил на миг. Поверил, что кошмар — это здесь. Что он — лишь долгий сон, от которого вот-вот и я очнусь. Но страшные сны не кончаются. Они просто становятся твоей реальностью.

Теперь в голове стучало только одно: ее опять отняли. Отнимут снова. И снова. Я не могу… Я так устал терять.

— Саша, не плачь. Посмотри на меня.
Ее улыбка… Нет. Призрак улыбки.

— Уйди. — Голос хрипел, как ветхая дверь. — Пожалуйста… Уйди. Ты — бред. Иллюзия.

Черты расплывались в памяти, как акварель под дождем.

— Саша, мальчик мой, что ты несешь? Какая иллюзия? Это же я, — голос звучал так правдоподобно. Слишком. Ее волосы… цвета спелой пшеницы…

— Ты мертва! — крик вырвался из горла, рвя связки. — Я видел! Видел, как ты уходишь! Уйди! Хватит мучить меня!

Улыбка. Волосы. И алая краска, густая, как варенье, растекающаяся по ним…

Тень передо мной затрепетала, вытягиваясь. Маленькая Аня, моя Анечка, мертвенно побелела. По лицу, шее, рукам поползли черные, как смоль, вены. Нежная улыбка исказилась в звериный оскал, обнажая слишком острые клыки.

Р-Р-Р-Р-Р-Р!

Резкий, рвущий тишину звук будильника врезался в кошмар. Для кого-то – досадная помеха. Для меня – спасательный якорь.

- Господи… сон… - выдохнул я, и голос прозвучал чужим.

Холодный, липкий пот облепил тело, будто я не спал, а пробежал марафон. Так и хотелось содрать кожу, смыть эту мерзость.

Я откинулся на подушку, пытаясь выровнять дыхание. Опять. Опять этот сон. Каждую ночь – как ножом по открытому сердцу. Переживать заново... Больно. Невыносимо больно.