Глава 4

Многие люди, особенно принадлежащие к старшим поколением, ратуют за правильное поведение и возмущаются, когда кто-то даже случайно от него отклоняется.

Да, с одной стороны их можно понять — но ведь, если бы все постоянно жили по правилам и не отходили от них, то общество бы не менялось, а значит, мир бы тоже не менялся — что двести тысяч лет назад, что сейчас, было бы одно и то же.

Может быть, иногда такие изменения кажутся нелогичными — это понятно, но если они есть, то препятствовать им как минимум неразумно. Ведь разве есть или был когда-нибудь такой человек, которого родители, или даже просто старшие люди, не упрекали за его действия? А прошло время, и эти действия перестали быть чем-то позорным.

Квинтейну было шестьдесят пять лет. А это уже давно не тот возраст, когда человек интересуется миром, принимает какие-то его изменения, вовсе нет. Уже в тридцать или даже в сорок многие начинают воспринимать отрицательно всё то, что им кажется непривычным, а что уж говорить о таком возрасте, как у Квинтейна?

Поэтому он старался не подходить близко к подросткам, а если они у него что-то спрашивали, то он им отвечал только в том случае, если они это спрашивали нормальным, по его мнению, языком, что бывало редко; это, конечно, было своего рода проявлением эгоизма с его стороны, но исправить его никак нельзя было.

Но и неправильно будет думать, что он был убеждённым консерватором — наоборот, многие изменения, которым подвергалось общество, он с радостью принимал, но только тогда, когда они не противоречили его видению мира.

И он прекрасно знал, что за общество отвечают не такие пожилые люди, как он сам, а более молодые, у которых есть больше сил и ум работает быстрее (не то, что у него он работал слишком медленно, но много чего он уже был не в состоянии делать).

И среди людей, которые были на тридцать или сорок лет младше его, у него было много друзей. Не обязательно они должны были разделять его мировоззрение, главное, чтобы с ними было о чём пообщаться.

Конечно, если бы он этом всё время думал, то давно бы сошёл с ума, то есть, лишился бы способности думать вообще. В частности, в данный момент он думал не о молодых людях и о том, как они отрицательно влияют на общество, но об апельсиновом соке, который он пил в тот момент.

Он сильно жалел, что так и не научился сам делать этот сок, а потому, когда он его хотел, ему приходилось его покупать в магазине — на ту пенсию, что он получал, а её далеко не всегда хватало на всё то, что ему было нужно.

Насладившись соком, он решил немного прогуляться по Амстердаму, а для этого надел пиджак, который уже пару лет не доставал из шкафа. К его удивлению, этот пиджак подошёл ему и сейчас.

Иногда он выходил из дома. Да, в его возрасте мало кто гуляет просто так, но он чувствовал, что ему это было просто необходимо, чтобы его организм окончательно не утерял свои функции. А за счёт последнего, эта ходьба была совсем не "просто так".

Спустя буквально одну минуту, на путь, параллельный тому, по которому он шёл, приехал автобус, но Квинтейн не придал ему большого значения, поскольку ему не нужно было поворачивать ни в ту сторону, ни в какую-нибудь другую.

А вот красный свет, с которым он столкнулся несколько позже, заставил его пождать некоторое количество секунд и отобрал у него часть сил, к счастью, не все.

После второго перекрёстка он увидел мальчика, вид которого заставил его мышцы сжаться. Не то, что с ним что-то было не так, просто Квинтейну это не нравилось.

Это был Эммануэл, мальчик, который приехал из Швеции в гости к дочери Квинтейна. Ещё у Квинтейна было двое сыновей, и у одного из них была жена, тоже шведка, а у той была сестра, так вот, Эммануэл был сыном этой сестры.

Сейчас дочь Квинтейна взяла Эммануэла на прогулку, а в данный момент удалась на минутку, оставив мальчика наедине. И вот он попался на глаза Квинтейну.

— Ты вообще ум свой потерял? — наехал он на него, видимо не зная, что сказать.

— В чём дело, дядя? — ответил мальчик, словно разговаривал не с родственником, пусть и достаточно далёким. — Вы плохо спали, что ли?

— Ты посмотри, он ещё и хамить взялся старшим! Ты так со всеми разговариваешь?

— Я нормально разговариваю, дядя! Что с Вами вообще происходит?

— Это с тобой что происходит! Разве нормальный ребёнок в твоём возрасте будет так орать?

— Но ведь я не орал!

Эммануэл действительно стоял тихо, но разве это можно объяснить старику, который всегда и во всём хочет быть правым?

— А то, что ты делаешь сейчас, как называется?

— Слушайте, дядя, Вам скучно или...

Но он не успел сказать, что именно «‎или», поскольку Квинтейн тотчас же набросился на него со всей силой:

— Ещё раз скажешь мне одно слово, я тебя кистью задавлю! Да, я может и стар, то я не так глуп, как ты думаешь!

— А разве я о Вас что-нибудь говорил?

— Мне неинтересно с тобой спорить! А сейчас быстро заткнулся, не то я с тобой сделаю сам прекрасно знаешь, что!

— Что Вы со мной сделаете?

— А вот сейчас и увидишь, что!

Но тут пришла за ним дочь Квинтейна, и тот был вынужден удалиться, чтобы не мешать им.

Кому-то может показаться, что на стороне правды был Квинтейн; иным же может показаться, что на стороне правды был Эммануэль. Я же не собираюсь вмешиваться в эту полемику, а лучше скажу ещё кое-что.

Продолжив свой путь, Квинтейн зашёл в бар и заказал стакан местного алкогольного напитка, правда, не особо популярного.

За прилавком стояла молодая девушка, видимо, ещё вчерашняя студентка, и к ней Квинтейн не имел никаких претензий — заплатит ей столько, сколько она запросила, да и заплатил бы ей ещё больше, если бы это было разумно.

Он не был злопамятным человеком и признавал, что порой давал слишком много воли своим эмоциям. Но всё же он старался их контролировать.

После этого он пошёл домой. На обратном пути он ни с кем из встречных не общался, даже со знакомыми — ему просто не до того было.

Но он пообещал себе, что в дальнейшем будет сдерживать эмоции, чтобы неожиданно для себя не прервать свою собственную жизнь.

Дома он включил телевизор и увидел документарий об африканских животных. Он даже забыл, что это его раньше интересовало! Он решил посмотреть, что это такое, и целый час не отводил взгляд от экрана.

А потом ему и это надоело. Всё-таки, какие-никакие, но перемены иногда должны быть, и Квинтейн это прекрасно понимал, но не знал, чем бы ещё ему занялся. А когда он не знал, чем ему заняться, он выходил на балкон и смотрел на свои цветущие и прекрасные, как жизнь, цветы.