Глава IV

«Серые» мысли, холодный кран: трава полынь.

«Серые» мысли, горячий кран: горе. горе. горе.

Жорж сидел у себя на кухне и цедил из крошечного стаканчика абсент.

Катрин там, снаружи, отказалась.

Жорж заплакал, и его слёзы горькими, горче абсента каплями текли по арктическому ландшафту заросших лесотундрой седой щетины щёк.

«Извини, Кэт, понимаешь, у меня больше ничего нет. Я уже как-то свыкся с мыслью, что всё плохое – оно там, в прошлом. Что падать некуда. Что дальше – только вверх. Что я нащупал, наконец, что-то своё, стабильное. И знаешь, так оно и было, а потом просто сгорело... В любом случае, я так рад что ты не пострадала. Я бы этого не перенёс. Ты ж мне как...» – на минуту он задумался. Чувства чувствами, а перебарщивать с эмоциями нельзя, и с чужими, в общем-то, людьми родниться так просто не стоит, потом моргнуть не успеешь, а они уже претендуют на жирный шмат твоего имущества. Пусть даже и сгоревшего до тла.

«Ты мне как хороший друг. Я очень ценю твою работоспособность, сообразительность, ты совершенно бескорыстно отдала на осуществление моей мечты столько сил, что я никогда бы и не подумал, что такого человека можно вообще найти» – слёзы на щеках Хорхе подвысохли, он приложился к стакану, скривился от лютой горечи и закончил: «К сожалению, я не смогу заплатить тебе за последний месяц, сама понимаешь... Я полный банкрот, ещё и по уши в долгах... Извини, честно, ощущаю себя ужасно, но мне реально нечем платить сейчас. Если тебе нужна будет помощь, что финансовая, что дружеская – когда всё поуляжется – обращайся, хорошо? Я навсегда, навсегда запомню, что ты для меня сделала»

«Серые» мысли, холодный кран: горе. горе. горе.

«Серые» мысли, горячий кран: трава полынь.

Катрин (разжалованная теперь в обычную Кэт) размеренным движением протянула руку к бутылке, плеснула зеленоватой жидкости в самый крошечный стаканчик на свете, до этого стыдливо зиявший своей крошечной пустотой весь долгий монолог Хорхе. Медленно поднесла к губам. Глотнула. Неистовая горечь, помноженная на алкогольное жжение не разбавленного абсента на мгновение оглушило Кэт-снаружи, но Кэт-изнутри никак не отреагировала, даже не поморщилась.

«Je vais bien» – ответил её «серый» голос. Она развернулась и ушла, чтобы никогда больше не увидеть лица Хорхе.

Уже на улице Кэт-изнутри слилась с Кэт-снаружи в одну глубоко растерянную, грустную, усталую Кэт.

Предыдущий день, пятницу, она не помнила. Скорее всего, она просто проспала его, от и до. Из серого небытия субботним утром вырвал её телефонный звонок Хорхе (всё ещё Жоржа на тот момент времени). Он предложил встретиться, обсудить произошедшее. А в итоге – просто отделался от неё, не заплатив ни копейки за целый (безумный, сложнейший) месяц.

В Кэт закипало нечто, что она в последний раз ощущала очень, очень давно, ещё в школе.

«Серые» мысли, слив: вернуться. схватить бутылку рукой за горлышко. замахнуться. разбить о голову Хорхе. поджечь.

Как-то раз, две особо отвратительные одноклассницы, издевавшиеся над ней весь последний год школы, подкараулили её в туалете. Серая пелена накрыла тогда окружающий мир особо густой вуалью. Абсолютно беспристрастно, сидя в своей душевой кабинке, Катрин наблюдала сквозь запотевшее стекло, как её тело там, снаружи, со всей силы прикладывает одну испуганную физиономию об кромку унитаза. Вторая, сначала пытавшаяся удержать недавнюю жертву за руки, в ужасе отшатнулась и побежала прочь, звать на помощь.

«Серые» мысли размеренно диктовали очерёдность действий: схватиться за волосы. вдавить лицом в унитаз. дёрнуть слив. дождаться пока умолкнет вода. потянуть за волосы. услышать захлёбывающийся крик. вдавить лицом в унитаз. ещё. ещё.

Голос Катрин механически повторял вслух «Ещё. Ещё»

Обидчица, теперь до смерти напуганная и растерянная, только и могла вопить «Хватит, хватит!»

Но цикл повторялся снова и снова, пока не...

Зазвонил телефон и вырвал Кэт из этого жуткого состояния.

«Аллё, Кэтрин? Извини, что звоню, но дочка сказала, что ты не против... Хафизы случайно нет рядом? Нет? Это не будет наглостью с моей стороны, если я попрошу тебя передать ей, чтобы перезвонила? Ещё раз извини, просто переживаю за неё, у неё сейчас такой тяжёлый период... Я так рада, что у неё есть такая подруга как ты, я знаю, она бывает грубоватой и может казаться наглой, но она хорошая девочка, очень ранимая... Извини, что говорю это всё, я просто переживаю за свою дочь, как, наверно, делала бы любая мать... Твоя тоже за тебя переживает ведь, да? Ну да ладно, я должна бежать, передай Хафизе чтобы перезвонила, окей? Пока».

У матери Хафизы был удивительно глубокий, с хрипотцой, голос, завораживающий.

Кэт невольно вспомнила свою мать, в последний год жизни постоянно уставшую, слабую, болезненно истощавшую. Она всегда была глубоко религиозной женщиной, но под конец фанатизм поглотил её так же терминально, как и рак. Она «лечилась» бесконечными молитвами и жертвовала последние деньги церкви. Переживала ли она за свою дочь? Ей было не до этого.

Что же было вчера? Кэт обрывочно помнила, как «помогла» ей Хафиза ночью после того взрыва и... Словно провал.

Вернувшись в свою комнату, Кэт первым делом осмотрелась. Комната казалась чужой. Хафиза умудрилась за один единственный день своего присутствия переиначить всё до неузнаваемости.

Всюду стопками лежали книги, странные книги на странных языках. И сладости, коробки со сладостями, запечатанные и вскрытые. Прямо на кровати Кэт стояло целое корытце мороженного, уже полностью растаявшего. Самой соседки нигде не было.

От вида корытца на её кровати Кэт начало подташнивать, она ринулась в туалет, где её буквально вывернуло наизнанку отвратительнейшей, горчайшей абсентно-желчной рвотой.

Опустошившись, Кэт умылась. В зеркале отражалось не знакомое лицо – круглое, цвета кофе средней обжарки, а посеревшее, осунувшееся, с красными глазами-провалами и дрожащими губами. Очень похожее на мать в самом-самом конце.

Единственное, в голове прояснилось так, как никогда, как никогда за последние несколько безумных лет.

В голове звенела одна единственная, очень яркая, очень ясная мысль.