Глава II

Ранним утром, с большим трудом высвобождаясь из объятий своего молодого любовника, Жорж приходил в пиццерию и начинал выпекать мягкие булочки для французских хот-догов и сэндвичей. Ещё буквально час, и за знаменитыми во всех окрестностях быстрыми утренними перекусами начнёт выстраиваться очередь.

Колдовавшая над тестом с трёх утра (ночи?) Катрин мечтала пойти немного поспать перед первыми лекциями. Рутина нисколько не тяготила её, но чисто физически было сложно каждый день вот так вот делить сон на два неравных обрубка.

Плюс учёба. Учёба не давалась легко, по оценкам она скатывалась всё ниже, к самому порогу прохождения, что, конечно же, не могло её не расстраивать. Но не расстраивало. Главное удержаться.

Учёбу и проживание в общежитии оплачивала благотворительная организация, помогающая сиротам. Совершенно случайно подать заявку Катрин помогли «серые» мысли. Она долгое время стеснялась и боялась обратиться за помощью, но, как-то раз, в приступе, смогла написать под механическую диктовку «серое» обращение и даже отправить его сразу в несколько организаций подобного рода. Одна из них, в конечном итоге, взяла Катрин под своё крыло. И всё бы хорошо, но основным требованием было участие в марширующем оркестре университета.

Катрин играла на тромбоне. В обычное время репетиции были строго два раза в неделю, по вторникам и четвергам, с шести до половины девятого утра.

Конечно же, бывали и более напряжённые периоды. Перед парадами, перед играми. И самое страшное – летние лагеря. Целая неделя в августе вылетала в трубу (и в прямом, и в переносном смысле этого слова).

Катрин играла на тромбоне из рук вон плохо. Ей казалось, что с такой игрой её просто обязаны изгнать с позором из оркестра, да ещё и заставить выплачивать бесчисленные штрафы посетителям парадов за нанесённый их психике непоправимый урон.

Но в её жизни вообще было много всего необъяснимого. Её ценили в оркестре. Она единственная, кто никогда не жаловалась (просто стеснялась), обладала удобоваримым чувством ритма и лучше всех духовых чеканила шаг.

А ещё, «серые» мысли. «Серые» мысли превращали её в настоящую мастерицу своего дела. Шаг делался совсем уж железным, ноты тромбоном выдавались чёткие, ровные, громкие, чистые, как ни у кого другого. Жаль, что такие моменты... Случались. Жаль, что случались. Она боялась их. Маршировать под беспристрастный диктат «серых» мыслей было как-то особо некомфортно. Иногда в самом краю сознания самопроизвольно всплывали воспоминания о матери, зачитывающей ей, семилетней, «Откровение Иоанна Богослова». Ту самую часть, где семь ангелов трубят в семь труб, на землю сыпется град и огонь, треть моря становится кровью, падает звезда Полынь, а над всем этим вопиющим безобразием летает ещё один ангел и кричит во всё своё ангельской горло «горе. горе. горе»

А иногда она представляла себе, как идёт, механически переставляя ноги в бравом ритме военного марша, в первом ряду, слева от знаменосца, прямо под пули врага.

Сегодня был как раз четверг. И вместо пары часов столь желанного сна ей предстояло трубить, как Гавриил. А затем бежать на лекцию, отделавшись от ненавистного инструмента, переодевшись, и впопыхах заглотив прихваченный из пиццерии французский хот-дог.

Зал был полон битком. Как всегда, когда гостевую лекцию читал настолько известный профессор. Она села на самой верхней ступеньке. Видно было плохо, слышно немногим лучше. Тетрадь лежала на коленях, а рука, готовая конспектировать, и так ныла от утренней игры на инструменте. В голове стоял настолько густой туман, что даже «серым» мыслям было не пробиться сквозь него.

Как-то в раннем детстве, когда была жива не только мама, но даже папа (сутулый седовласый старик уже тогда) она случайно увидела по телевизору странный русский мультфильм. Там фигурировал туман, много тумана, и какие-то животные. Ёж? Всё происходящее было непонятным и пугающим, а когда она спросила отца, что всё это значит, он лишь развёл руками и бросил: «Коммунисты.» Как будто это слово что-то могло объяснить ребёнку дошкольного возраста.

Но, стоп, надо слушать лекцию.

«...язык помогает развести сообщение и его смысл, и, по мере того как наши предки совершенствовали отделение одного от другого, использование языка давало всё больше преимуществ. Теперь стало возможным передавать эмоции не только текущего момента, но и из прошлого, и из будущего, а также информацию, не связанную с эмоциями...»

Лектор прекрасно передавал информацию, держал зал, держал и её, но совсем в другом смысле. Больше всего на свете ей хотелось сбежать и прилечь отдохнуть, а её, как филателист дохлую бабочку насаживает на иглу и горделиво вывешивает на стену в своём пыльном кабинете (или этим занимаются не филателисты? Не важно), держал в аудитории знаменитый на весь (весь?) мир профессор.

Рука выводила на листе бумаги корявые буковки.

«Этой своей способностью мы усложнили себе жизнь как никто другой, от плесени до шимпанзе, нам теперь всю жизнь приходится решать дилемму заключенного.»

Ох, профессор, вы бы знали, насколько сейчас правы...

После лекций – ровно два часа на отдых. Но надо ещё поработать над материалами для лабораторной, скоро сдавать. Если не сдать – пострадает оценка по предмету за семестр, и так не блещущая.

Перекусить.

Принять душ.

Вздремнуть.

«...мы усложнили себе жизнь как никто другой...»

Вздремнуть.

Сон не шёл.

Чёрный провал.

Пиццерия.

С квадратной головой Катрин добралась до пиццерии. Вечером как раз наступал самый напряжённый период – народ слетался поесть пиццы как бабочки на (и снова эти бабочки... на иглы на стене кабинета не-филателиста?)

Жорж встретил свою помощницу широченной улыбкой, каламбуром на французском и, отведя её на кухню, где никто из посетителей не мог их случайно увидеть, раздражённым шёпотом: «Опоздала, опять? Mon amour, в четверг? Почти конец недели? Самые людные дни?..»

«Мсье Жорж, вы знаете, что такое дилемма заключенного?» – невпопад выдала она, не понимая, как оправдываться.

«Блин... Кэт...» – от неожиданности с покрасневшего Хорхе облетел весь французский фасад.

«Ты же прекрасно знаешь... Я два раза сидел в тюрьме. Я гей. Давай без этих идиотских шуточек про мыло в душе, окей? От тебя я такого не ожидал. Нет времени»

Следующие два часа были посвящены работе на все 120 процентов. Посетители поглощали писсаладьеры, тарты фламбе и просто пиццу в воистину астрономических количествах и топпинги требовали самые изысканные.

Огромный сотейник с пересыпанными тимьяном, карамелизированными на сливочном масле шалотами опустошался с невиданной скоростью.

Окончательно выбившись из сил, Катрин как раз отправляла в печь очередной вычурный тарт фламбе с крем-фреш, козьим сыром, луковым вареньем, беконом, грушей, как...

«Серые» мысли: вдох. руки крепко держат лопату. выдох. руки толкают лопату вперёд. в печь.

И тут случилось то, что никогда раньше не случалось.

Как там было на лекции? «Теперь стало возможным передавать... информацию... не только текущего момента, но и из прошлого, и из будущего»

Поток «серых» мыслей разделился на два. Они журчали одновременно, параллельно друг другу. Как краны в традиционном британском умывальнике. Катрин как-то раз была вместе с родителями в Лондоне... Нет, не то, не об этом, сейчас не время.

Катрин была в своей запотевшей душевой кабинке и беспристрастно смотрела на ту себя, что снаружи, с изысканной заготовкой французской пиццы на лопате, а из старых британских кранов текло два параллельных потока «серых» мыслей. Один – привычный, «холодный», описывающий здесь и сейчас, поэтапно, пошагово.

Второй – горячий, обжигающий, описывающий точно так же поэтапно, пошагово происходящее через... минуту? Две?

«Серые» мысли, холодный кран: вдох. резкое движение рук. руки вытаскивают пустую лопату из печи. левая рука поднимается ко лбу. вытирает пот.

«Серые» мысли, горячий кран: взрыв. тело летит назад. опалённая кожа лица. голова врезается в стену. сотрясение. осколки впиваются в тело. горячо. горячо. взрыв. темнота.

Момент в душевой кабине тянется целую вечность.

Катрин кричит. Кричит так, как никогда раньше.

Горе. горе. горе.

Катрин там, снаружи, бросает на пол лопату с изысканной пиццей, тонкие дольки груш взлетают в воздух, падают, становятся на ребро и, вопреки своей грушеобразной геометрии катятся, катятся, словно монеты, просыпавшиеся из дырявого кармана.

Катрин там, снаружи, как безумная вылетает из кухни, сгребая Жоржа, столики, посетителей... Она как оползень – бурлящий, чёрный поток – толкает перед собой всё, что попадается на её пути.

Она знает лишь одно, произойдёт что-то страшное, она смогла только что избежать чего-то по-настоящему страшного.

Ещё мгновение и душевая кабинка распахивается, краны «серых» мыслей иссякают. Катрин-внутри и Катрин-снаружи снова сливаются в одну испуганную девушку, Жорж успевает побледнеть, покраснеть, вспотеть, начать извергаться вопросом «Какого х...»

Взрыв.

«Этой своей способностью мы усложнили себе жизнь как никто другой»