Глава 5

Утро началось ближе к обеду с долгой беседы. Наверное, это был единственный раз, когда Ют просто слушал — терпеливо, вдумчиво, не перебивая.

Его несогласие меркло перед объемом информации, которую на него вывалил священник. Он сидел в прострации, склонив голову и сцепив ладони в замок. Иногда пощипывал себя за фаланги пальцев, чтобы убедиться, что это не сон.

Пазл в голове потихоньку складывался, но не покидало ощущение, что некоторые детали стоят не на своих местах. Мир для него оказался слишком гибким, искаженным и непредсказуемым. Ют знал: отец Мартин рассказал лишь то, что посчитал нужным, и стоит готовиться к сюрпризам.

Мало того что теперь он должен был проводить время с незнакомцем, от которого тряслись коленки, так еще и относиться к этому как к чему-то обычному. Хотя, честности ради, они с Лайтом находились в одинаковом положении — каждый из них был бомбой замедленного действия.

Ют не стал спорить или устраивать допрос. Он записал номер старшего, взял ключи и запрыгнул в пикап. Получив от него геолокацию, тут же направился на встречу.

Лайт, в отличие от него, почти не спал. С первыми лучами солнца он уехал в Бангкок, чтобы выселиться из отеля и забрать багаж.

Пока на ресепшене разбирались с путаницей в списках, он успел позавтракать и прошерстить новости. Все вокруг кричало об открытии выставки «Проклятые картины». Торговые центры были увешаны баннерами, от которых рябило в глазах.

Цифровые экраны на главных улицах транслировали только одну новость — это событие полностью поглотило внимание города. Местные блогеры бегали с флаерами, нагоняли интригу и пересказывали зевакам городские страшилки.

К моменту, когда Ют подъехал, Лайт успел просмотреть газеты, пообщаться с персоналом, составить маршрут и прикинуть, стоит ли покупать галстуки. Он дождался заказа на вынос, распорядился о доставке багажа и направился к выходу.

Ют барабанил пальцами по рулю, выстукивая нервный ритм. В машине пахло старой кожей и хвоей. Он взглянул в зеркало, встрепал и без того лохматые волосы и продолжил следить за дверями отеля. Когда на пороге показался Лайт с двумя стаканчиками, его сердце забилось быстрее.

— Дьявол предпочитает свежесваренный кофе? — выпалил он, как только старший устроился рядом.

Стаканчики едва не выскользнули из рук, и Лайт одарил Юта долгим взглядом, от которого побежали мурашки. Он прекрасно понимал: эта дерзость — лишь попытка защититься. Нападать в ответ не собирался, но и упустить возможность подкормить чужой страх тоже не мог.

— Вкусовые предпочтения ада сильно преувеличены, — включился он в игру.

Лицо Юта горело, а Лайт не останавливался:

— Тебе проклятый американо или греховный капучино? — Он по очереди продемонстрировал стаканчики.

— Да понял я, понял, — буркнул младший, пытаясь сохранить самообладание. — Просто любопытно. Ты же у нас не совсем обычный человек.

Лайт сделал глоток, не сводя с него глаз:

— А что для тебя «обычный»? Тот, кто боится собственной тени и задает глупые вопросы? — Он наклонился ближе, и Ют тут же подался назад. — Может, тебе стоит больше думать о том, кто ты сам, а не о том, кто я.

Голос Лайта был спокойным, но интонация подавляла. Ют закашлялся:

— Просто... убеждаюсь, что не продал душу за кофе, — съязвил он.

— Не волнуйся. Твоя душа мне пока не нужна. Но если будешь продолжать в том же духе... — он замолчал, затягивая фразу, — возможно, мне придется кое-что придумать.

Младший набрал полную грудь воздуха, досчитал до десяти и медленно выдохнул. Не поворачиваясь, он протянул руку; Лайт вложил в нее стаканчик, по очереди загнув его пальцы, чтобы кофе не выскользнул из ладони.

Беседа быстро обрела черты рабочего совещания. Напряжение в салоне сменилось деловой сосредоточенностью, а на смену колкостям пришел разбор фактов.

Лайт внимательно выслушал эмоциональный рассказ Юта об утреннем разговоре с отцом Мартином. Он с интересом наблюдал, как тот закатывал глаза и хаотично жестикулировал, едва успевая уклоняться от взмахов его рук.

Когда поток слов иссяк, Лайт методично объяснил все, что узнал о выставке, и разложил план действий. В одном они сошлись безоговорочно: что бы ни случилось, верить можно только друг другу.

Без четверти пять пикап стоял возле университета Чулалонгкорна. Это место напоминало отдельный, тихий город внутри шумного Бангкока. [Примечание: Чулалонгкорн — один из старейших и самых престижных университетов Таиланда, расположенный в Бангкоке.]

Белые здания с острыми крышами и резными украшениями походили на древние дворцы. От суетливых улиц их отделяла длинная стена, а между корпусами тянулись широкие дорожки. Воздух здесь всегда оставался свежим, пах цветами и скошенной травой.

Сегодня это уединенное место распахнуло двери своей галереи для нашумевшего события. У главного входа то и дело мелькали машины и такси. Гости натянуто приветствовали друг друга, поддерживая видимость общества, свято чтящего традиции.

Лайт глухо постукивал глянцевыми приглашениями о панель, а Ют улегся на руль и пристально наблюдал за толпой. Они не торопились входить, чтобы не привлекать внимания во время торжественной части.

Иногда переглядывались, пока Ют не почувствовал на себе долгий, свербящий взгляд старшего. Он отрывисто и неуверенно повернул голову.

— Нонг! — протяжно позвал Лайт.

Тот в ответ лишь утвердительно хмыкнул.

— Ты меня боишься?

Снова хмыкнул.

— Зачем тогда идешь со мной?

Вопрос прозвучал не вовремя и пошатнул остатки уверенности. Лайт мог и дальше дожимать его — сил у него хватало. Ют же чувствовал себя абсолютно вымотанным, но отступать было поздно: приходилось играть свою роль.

Он решительно повернулся к старшему:

— Я охренеть как тебя боюсь! Я в панике от того, как моя жизнь перевернулась за пару дней. Но то, что может произойти дальше, пугает меня куда больше! Поэтому мы закрываем эту тему. — Он мельком взглянул на часы. — И через двадцать минут входим в зал.

Лайт видел, что Ют сдерживается, и сразу подкинул ему «конфетку»:

— Значит, у тебя есть двадцать минут, чтобы спросить меня о чем угодно. Давай! — Он раскинул руки. — Я открытая книга.

Младший выпалил, не думая:

— Что значат цифры на столе?

Лайт удивился:

— Ты хочешь знать прямо сейчас?

— Да, хочу. Отвечай, открытая книга!

Повисло минутное молчание.

— Хорошо, — уверенно начал Лайт. — Для начала, можешь меня не бояться, я полностью себя контролирую. Но, на всякий случай, не зли — моя сила напрямую зависит от эмоций.

Он перевел дыхание:

— Когда я был подростком, у меня появились навязчивые мысли. Я смотрел на других детей и представляв самые мерзкие способы причинить им боль. Думал, как удобнее расчленить соседскую кошку или подсыпать крысиный яд в вино для причастия... Было интересно: спасет ли Господь своих любимых мучеников?

Ют мрачнел, а Лайт продолжал:

— Я никому не рассказывал и искал способ это контролировать. Я начал подсчитывать, как часто меня посещают подобные желания. Иногда это помогало. И именно этими цифрами изрезан стол в твоей комнате.

Ют молчал, уставившись в стекло. Он так долго бился над несуществующей математической загадкой, даже не подозревая, насколько ужасно звучит правда. Он убрал руки от руля и всем телом вжался в сиденье. У него остался последний вопрос:

— Ты только считал или... делал?

— Я делал.

Если бы у Юта оставались силы для эмоционального всплеска, он бы рухнул в обморок. Он чувствовал скрытую угрозу, исходящую от Лайта, но не видел в нем намерения навредить. Человек, который закрыл его грудью в лесу и успокаивал в церкви, но делал подобное, — действительно ли он опасен?

— Так! Хватит распускать нюни, у нас есть дела! — Ют резко выдернул ключи из замка зажигания. — Пошли, Ганнибал Лектер, найдем тебе новую жертву. Приглашения не забудь!

Он выскочил из машины и с силой хлопнул дверью, а Лайт окончательно осознал привязанность отца Мартина к этому парню. Способность Юта принимать реальность вызывала восхищение и зависть. Напарники поспешили войти.

Воздух в выставочном зале был прохладным и стерильным, словно в операционной, он резко контрастировал с удушающей жарой за стеклянными дверями. Атмосфера казалась густой, как дорогой парфюм, и такой же искусственной. Пространство поражало масштабом. Свет сотен светильников и длинных растяжек выхватывал полотна из полумрака, превращая каждое в отдельную сцену.

Глянцевый пол был отполирован до зеркального блеска, и в нем отражались вытянутые силуэты гостей. Они двигались по залу вальяжным, замедленным шагом, боясь расплескать переполнявшую их значимость. Изредка люди собирались в группы и живо обсуждали увиденное, навязчиво отстаивая свои точки зрения.

В центре зала возвышалась хрустальная скульптура-инсталляция. По ее гладким прозрачным граням медленно стекала чернильная вода. Она собиралась в бассейне, где плавали лепестки лотосов и плюмерий, создавая причудливые узоры и отражая перевернутый мир. Этот символизм привлекал внимание и никого не оставлял равнодушным.

Они пришли вовремя: торжественная часть как раз закончилась. Гости разбрелись по залу в поисках выгодных знакомств, усердно презентуя себя со всех сторон.

Тут определенно было на что посмотреть. Насколько картины соответствовали ярлыку «проклятые», сказать было сложно, но в причудливости художников сомнений не возникало. Здесь было все, что можно найти в будоражащих кровь бестселлерах, городских страшилках и рассказах старожилов.

Придерживаясь плана, парни разошлись в разные стороны. Лайт с неподдельным интересом прогуливался вдоль стен. Он задумчиво всматривался в полотна: многослойные абстракции, портреты с искаженными лицами, сюрреалистические пейзажи. Каждая работа вызывала в нем чисто профессиональный интерес. Он не видел в них ничего странного — лишь напускную жуть в стиле хэллоуинской вечеринки.

Ют, в свою очередь, настолько увлекся ролью, что раздобыл бокал шампанского. С видом человека, познавшего эстетический экстаз, он смело вклинивался в беседы, поддакивая собеседникам и смакуя игристый брют.

В какой-то момент сквозь приглушенный гул голосов пробился смех — мягкий и мелодичный. Он резко контрастировал с искусственной атмосферой вокруг.

Лайт отвлекся от мыслей и отыскал источник звука. Неподалеку, в центре оживленной группы, стоял мужчина, который притягивал к себе все взгляды. Его жесты были широкими и уверенными, осанка — выточенно-прямой, а улыбка сияла ярче каскада лампочек. Гости ловили каждое его слово, но сам он плавно скользил взглядом по залу, пока не выхватил Лайта.

В глазах незнакомца мелькнуло удивление. Он вежливо извинился перед собравшимися и направился через зал, не обращая ни на кого внимания. Подойдя к Лайту, мужчина остановился на почтительной дистанции.

— Я прошу прощения, — заговорил он. — Если бы я знал, что увижу вас здесь, то позаботился бы о соответствующем приеме.

— Отчего же? — Лайт тут же отзеркалил манеру разговора, сосредоточенно всматриваясь в лицо незнакомца.

— Потому что ваше присутствие — куда более ценный экземпляр для коллекции, чем любая картина в этом зале, — все с той же улыбкой добавил мужчина. — Ах да! Простите мою бесцеремонность. Меня зовут Элайджа. Я организатор этой выставки и с сегодняшнего дня — профессор кафедры истории и мифологии.

Он протянул руку. Лайт позволил своему взгляду задержаться на собеседнике дольше вежливого. Светские манеры, безупречный вид — одним словом, профессор.

Лайт подметил необычайно красивые и длинные пальцы, явно не знавшие тяжелого физического труда. И глаза. Цвета приглушенного старого золота, с янтарным отливом.

— Бесцеремонность? Может быть, легкое нахальство, но точно не бесцеремонность. — Лайт пожал руку и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию, которую установил Элайджа. — Я — Лайт. Но полагаю, вам это уже известно.

В ответ он получил утвердительный кивок и предложение перейти на «ты», которое охотно принял.

— Признаюсь сразу: слежу за тобой в прессе. Твои работы стали глотком свежего воздуха в нашем застоявшемся мире искусства, — профессор продолжал расточать комплименты. — Особенно мне запомнилась та картина из коллекции Кхуна Виравата, где краска нанесена так, будто она не высохла до конца. Удивительная текстура.

— Боюсь, репутация меня опережает.

Взгляд Лайта, пресыщенный слепым обожанием, внезапно стал острым. В Элайдже он не увидел ни трепетного поклонника, ни завистливого критика — только игрока. Равного? Возможно. Интересного? Несомненно.

— Что именно ты тут ищешь? — Профессор указал в сторону огромного полотна с хаотичным вихрем красок. — Здесь собраны картины, способные затронуть даже самое искушенное воображение.

Лайт подошел ближе, спиной ощущая пристальный взгляд собеседника.

— Я всегда ищу нечто большее, чем просто красивый холст. Искусство должно будоражить разум, заставлять задуматься... — Он коснулся поверхности холста. — Это... интересно.

— Интересно? Это самое мягкое определение, которое я слышал, — Элайджа бесшумно приблизился и, наклонившись к самому уху Лайта, прошептал: — Многие уверяли, что оно сводит с ума.

— Может быть. — Лайт не отвел взгляда от картины, но намеренно ушел от вынужденной близости. — Но я не боюсь безумия. Меня пугает лишь пос-ред-ствен-ность.

Он посмотрел на профессора, а затем переключился на другое полотно, выполненное в мрачных тонах.

— Люди боятся того, чего не понимают. Я же, напротив, хочу понять.

Реакции Лайта говорили красноречивее слов, и Элайджа жадно впитывал каждое его движение. Сложив руки за спиной, он следовал за ним от картины к картине, от мысли к мысли.

— Говорят, владелец «Последней ночи» свел счеты с жизнью: повесился в полночь, глядя на нее. А после члены семьи начали видеть его тень... Всегда на периферии зрения, — Элайджа задержался у холста с призрачным детским силуэтом. — А эта заставляет видеть вещие сны. Невозможно подтвердить или опровергнуть, но маркетинговый ход гениальный. «Проклятие» как гарантия аншлага — куда романтичнее, чем скидки для студентов.

Лайт повел бровью, оценив иронию, и приблизился к картине с призраком.

Элайджа, до этого момента оживленно рассказывавший о полотне, внезапно замер. Его взгляд зацепился за едва заметное движение под расстегнутыми пуговицами Лайта: там угадывались очертания чего-то металлического.

Все внимание профессора сосредоточилось в этой точке, начисто сметая светскую любезность. Повинуясь слепому импульсу, он резко шагнул вперед и, прежде чем Лайт успел отпрянуть, грубо отодвинул край его ворота — взгляду открылись два кольца на цепочке.

Реакция была мгновенной и жесткой. Лайт перехватил запястье Элайджи и сдавил его в мертвой хватке. Пальцы профессора похолодели и побелели. Подняв чужую руку на уровень лица, Лайт заставил его почувствовать себя пойманным вором. От былого дружелюбия не осталось и следа: в воздухе повисла колючая угроза. Элайджа явно не ожидал такого отпора.

— Оу, приятель, прости! — поспешно выдохнул он, пытаясь высвободить онемевшую кисть. Игривая маска сползла с его лица. — Я не хотел... Это было невежливо, признаю. Просто... — Элайджа посмотрел в ледяные глаза Лайта. — Эти кольца мне знакомы. Они очень похожи на те, что изображены на картине.

Он жестом указал в сторону соседнего зала:

— Я могу показать...

Лайт не ослаблял хватку. Он буравил собеседника взглядом, выискивая малейшую фальшь.

— Что ты имеешь в виду? — наконец спросил он.

Профессор поспешил объясниться, и слова полетели пулеметной очередью:

— На картине в соседнем зале — такие же два кольца. Историки и искусствоведы десятилетиями спорят об их предназначении. Одни говорят, что это символ нерушимой клятвы, другие — знак власти. Самые суеверные шепчутся о проклятии, что лежит на том, кто их носит. Если это... если это действительно они... — Элайджа умолк, глядя на Лайта со жгучим любопытством. — Тогда этот артефакт бесценен. Как они могут быть у тебя?

Профессор замер в ожидании, не зная, что последует дальше: взрыв ярости, саркастическое отрицание или нечто иное. Лайт не спешил с ответом — на кону стояло гораздо больше, чем судьба украшения.

— Если ты меня отпустишь, — тихо, но настойчиво произнес Элайджа, — я покажу тебе картину.

Лайт медленно и недоверчиво повел взглядом в указанном направлении. Снова уставился на профессора, но все же ослабил хватку. Не говоря ни слова, он кивнул, приказывая вести его. Тот, потирая онемевшую кисть, буквально рванул с места.

Ют наблюдал за ними со стороны, параллельно отбиваясь от молодого галериста в льняном костюме. Тот в напыщенной манере рассуждал о выставке, сыпля исключительно искусствоведческими терминами. Несмотря на показную образованность, собеседник жадно впитывал каждое слово Юта, даже не подозревая, что его глубинная аналитика — чистая импровизация. В ход пошло все: перебои с электричеством, необъяснимая тяжесть от полотен и якобы слышный у картины плач утонувшей девочки.

Уловив странное взаимодействие Лайта с незнакомцем, Ют осекся на полуслове. Он уже готов был вмешаться и даже сделал первый шаг, но... остановился. Что-то в их поведении показалось неправильным и личным. Это не походило на банальный конфликт или спонтанную перепалку. Их позы, сплетенные в одной точке руки и противостояние взглядов — все это напоминало сцену из семейной драмы.

Вмешиваться сейчас было нельзя. Ют медленно отступил назад, провожая напарника глазами, пока тот вместе с профессором не скрылся в глубине соседнего зала.

Картина с кольцами не была главным экспонатом. Она пряталась в углу, ее попросту не замечали и проходили мимо. Небольшое полотно цвета выдержанного вина, на котором два ничем не примечательных кольца словно висели в пустоте. Никаких броских надписей или гравировок, которые отличали бы их от обычного куска металла.

Взгляд Лайта прилип к холсту. Кольца были идентичны — до мельчайшей детали. Та же грубая фактура, едва заметный зигзаг по краю и чуть уловимая вмятина на одном из них.

Лайт с детства знал каждый их миллиметр. Он мог часами разглядывать украшения или бессознательно крутить их в руках. А в дни, когда чувствовал себя особенно одиноко, засыпал, крепко зажав в ладони в надежде увидеть сон, который все сможет прояснить.

Элайджа не рискнул просить показать кольца ближе: понимал, что Лайт этого не сделает. Но после молчаливого томления все же предпринял деликатную попытку нарушить тишину.

— Это же твои кольца, верно? Откуда они у тебя? — Держась на безопасном расстоянии, он поймал взгляд Лайта. — Если это действительно они, то мы сейчас переписываем несколько глав истории. Ты не представляешь, насколько это важно! Их символику можно проследить по рукописям, которым тысячи лет...

Профессор распылялся все сильнее. Лайт, не моргнув глазом, выдержал его взгляд.

— Это семейная реликвия. Они у меня с рождения.

Элайджа рискнул сделать шаг ближе, но без прежней наглости.

— Ты же не забыл, где мы находимся? Это выставка «проклятых картин», — он жестом указал на полотно с кольцами. — И эта работа не исключение.

За спиной Элайджи мелькнул силуэт Юта, который вместе с толпой бомонда неторопливо проходил мимо. Заметив напарника, он чуть отстал от остальных и кивнул в сторону профессора, молча спрашивая: «Кто это?».

Лайт вышел из минутного оцепенения. Неожиданно для Элайджи он взял его под локоть и развернул к полотну.

— Что ты знаешь об этой картине? — Лайт убедился, что полностью завладел вниманием собеседника. — Важны любые детали.

Пока профессор всматривался в полотно, Лайт быстрым движением постучал пальцем по циферблату часов. Затем показал раскрытую ладонь — пять растопыренных пальцев. Жест был кристально ясен: «Пять минут».

— Я смогу рассказать тебе больше, но не здесь, — заговорил Элайджа. — Мои документы и наработки уже должны были доставить в университет. Не уверен, что мы найдем все ответы, но кое-что интересное все же есть.

Профессор достал из пиджака лоток с визитками и, выдвинув один перламутровый прямоугольник, протянул его Лайту.

— Ты знаешь, что с этим делать.

Лайт взял визитку, пробежал по ней глазами и убрал в нагрудный карман рубашки.

— Договорились, — произнес он. — У тебя же нет скрытых мотивов?

Обстановка немного разрядилась, и Элайджа снова улыбнулся:

— Возможно... Но как ты узнаешь, если не дашь мне шанс?

Лайт поспешно попрощался и уже развернулся, чтобы уйти, когда профессор остановил его:

— Знаешь, я тут подумал... Может, ты окажешь мне услугу и проведешь небольшую экскурсию по Бангкоку? Я практически не знаю города, да и знакомств еще особо не успел завести. Мы могли бы как-нибудь поужинать и все обсудить. А то деловые встречи в кабинетах нагоняют такую тоску...

Лайт согласился. Уже на парковке, шагая к машине, он прокручивал в голове мысль о том, что Элайджа совершенно не признает чужих границ. Но это нахальство привлекало его гораздо больше, чем напускная обходительность.