Глава 4

Лайт стоял в его комнате. Нет, не в его — в своей. Там, где прошли пятнадцать лет его жизни. Где под кроватью прятались монстры, а старые половицы пугающе скрипели сами по себе. Где дождь с силой барабанил в небольшое окно, словно что-то извне пыталось ворваться внутрь.

Он застыл в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к Юту, и в нем он видел себя прежнего: укрытого с головой одеялом и вцепившегося в подушку.

Комната, когда-то казавшаяся необъятной, теперь была до смешного мала — до потолка можно было дотянуться ладонью, едва встав на носки. Сейчас здесь все виделось иначе, хотя половицы так же скрипели, стоило пошевелиться на кровати. То ли детские монстры больше не пугали Лайта, то ли он сам стал тем монстром, который открыто берет все, что пожелает.

Взгляд бегло скользил по знакомым вещам, пока не задержался в углу, на массивном письменном столе из старого тика. Его история началась одним летом, когда над заливом бушевала свирепая гроза. Разряд молнии ударил в огромное дерево у пляжа. Удар был таким мощным, что ствол треснул пополам, и одна половина с грохотом рухнула на землю.

На свежем срезе молния выжгла завораживающую картину: трещины, пятна и линии складывались в удивительные узоры. Это зрелище так поразило юного Лайта, что он уговорил отца Мартина забрать уцелевшую часть ствола.

Вместе они превратили ее в стол. Вышло не идеально — столешница осталась слегка неровной, а углы стесанными. Но весь секрет заключался в живом, подвижном рисунке древесины. В зависимости от света на ней можно было разглядеть то крыло дракона, то фантастического зверя, то схему далекой галактики. Лайт мог подолгу смотреть на узоры, придумывая разные истории.

Возможно, именно тогда, он впервые почувствовал свою творческую натуру, эту неутолимую потребность — не просто видеть, а вкладывать и зашифровывать смыслы, понятные только ему одному.

Его стремительный взлет в арт-сообществе списывали на гениальность. Но гениальность — лишь фасад. Истинный механизм был иным: Лайт создавал не картины, а хитроумные капканы для людского самолюбия. Он мастерски подкидывал ценителям головоломки, а затем, стоя с бокалом шампанского, холодно наблюдал, как каждый зритель находил в хаотичных мазках драму собственной жизни. Они искали скрытые смыслы, а находили лишь свое отражение — страхи, пороки и тайные желания.

Как предсказуемо, — думал он, ловя на себе восхищенные взгляды. — Они маскируют свою грязь моими картинами, полагая, что я не замечу. Я все вижу.

В эти моменты он испытывал глубокое удовлетворение: не от признания, а от осознания собственной власти. Каждая проданная работа была актом манипуляции. Он мог безошибочно рассказать, что скрывает очередной «ценитель прекрасного» и как мало в нем этого прекрасного. Со временем Лайт и сам стал произведением искусства — идеальным, завораживающим и абсолютно непроницаемым.

Он мастерски обошел участки пола, скрипевшие сильнее всего, и навис над столом. На краю лежала гора листов, исписанных длинными колонками цифр. Ют явно пытался вывести закономерность, подогнать все под формулу, выискивая скрытый код или дату.

Губы дрогнули в улыбке, лишенной теплоты, — он все понял. Собрал листы, отложил их в сторону и увидел над чем так упорно бился младший. По столешнице тянулся длинный ряд неаккуратно высеченных зарубок: 7, 13, 9, 19, 22, 10, 17, 11... Они были нанесены с такой силой, что древесина до сих пор казалась вздыбленной.

Так вот о каких вопросиках ты говорил.

В комнате темнело, и Лайт перевел взгляд на окно.

За мутным стеклом виднелся все тот же двор, только теперь он казался непривычно тихим — без детских игр и неуемного веселья. Небольшая территория была символически огорожена невысоким бетонным забором. У въезда к церкви располагалась импровизированная парковка на несколько машин, усыпанная щербатым от времени гравием.

По левую руку от храма, в тусклом свете единственного фонаря, благоухал маленький ухоженный садик. В этом цветущем изобилии на постаменте благородно восседала статуя Девы Марии.

Рядом с садом раскинулся могучий такьян. Никто не мог назвать его точный возраст, но узловатые корни, выпирающие из земли, заявляли о почтенном долголетии. Даже местные старики вспоминали, что в их детстве дерево уже было огромным. Его ветви сплелись в гигантский шатер, а с самой мощной свисали самодельные качели. В тени кроны пряталась широкая скамья, помнящая веселые вечера с долгими разговорами.

В церкви по-прежнему горел свет, который был виден только со стороны дома. Священник частенько прятался там от любопытных глаз, чтобы побыть просто Мартином. Он мог засиживаться до утра и давно обустроил себе уютный уголок с кушеткой и стопками книг.

Сам дом, двухэтажный и приземистый, стоял позади церкви, укрывшись в ее тени. Когда-то здесь был приют, а сейчас на втором этаже, в постели, ворочался Ют. Соседняя комната числилась за священником, хотя бывал он там редко. Самую большую отвели под библиотеку, а еще две были завалены старыми вещами, гончарными инструментами и игрушками. Последняя пустовала в ожидании редких гостей.

Просторный первый этаж плавно перетекал в террасу и маленькую кухоньку с круглым столом. Но за ним почти никто не сидел: завтраки и вечерние посиделки проходили на старом крыльце, выходившем в сторону залива, — идеальном месте, чтобы насладиться видом. Остальное пространство этажа занимал учебный класс: по воскресеньям Ют занимался с местными ребятишками математикой и гончарным делом. Он был настоящим мастером, хотя и отказывался учиться дальше, ссылаясь на свою самодостаточность.

Лайт шел на свет церковного окна и знал: его там ждут. Он давно не чувствовал такого глубокого волнения, думая, что годы разлуки вырыли между ними пропасть.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Отец Мартин стоял у окна, заложив руки за спину. Казалось, он всматривался в сумерки, но на самом деле его взгляд упирался в стекло.

Посреди комнаты на столе стояли шахматы. Фигуры покрывал слой серой пыли — их долго не касались. Позиция на доске кричала о неизбежном конце: до мата оставался всего один ход.

Лайт остановился, рассматривая расстановку:

— Почему бы не сделать ход и не закончить партию?

Священник обернулся и вздохнул:

— Потому что мысль о том, что я проиграю сам себе, меня тяготит.

Лайт удивился. 

Он никогда не начинает партию без оппонента, — мелькнуло в голове. — Почему сейчас сделал это? Что изменилось? 

Но тему менять не стал:

— Неужели лучше проиграть кому-то другому?

В ответ последовала легкая улыбка.

— Иногда, мальчик мой, проигрыш кому-то другому — это выигрыш, смысл которого ты поймешь не сразу. Давай-ка присядь и сделай последний ход, — священник указал на стул. — Заверши игру, которую я не смог.

Лайт нерешительно сел и внимательно осмотрел доску. Позиция казалась безнадежной для белых. Черные фигуры ощетинились, готовые к триумфу. Пальцы слегка покалывало от странного чувства, будто он вторгался в чужую, очень личную историю.

Он взял фигуру, стряхнул с нее пыль и продвинул на одно поле вперед, после чего обреченно произнес:

— Мат.

Отец Мартин кивнул, и в его глазах появился довольный блеск:

— Вот и все. Конец игры. — Он замолчал, ожидая реакции. Но когда ее не последовало, добавил: — Иногда нужно признать поражение. Не бойся делать неизбежное.

Лайт поднял глаза, пытаясь понять, что скрыто за этими словами. Казалось, старая партия была лишь метафорой, а эта доска специально ждала его приезда. Парень чувствовал недосказанность, но разгадывать ребусы сейчас был не готов.

— Святой отец, угости воспитанника женьшеневым чаем, — нарушил он затянувшуюся паузу. — Я так давно его не пил, что забыл вкус. И давай наконец поговорим. От количества вопросов голова скоро лопнет.

— Негодный мальчишка, — шутливо погрозил пальцем отец Мартин. — Воспитанником он себя называет. Мы — семья!

Теплота священника вернула Лайту уверенность: он действительно вернулся домой. Не просто в точку на карте, где рос, а туда, где его ждут. Через пару минут на столе уже красовался заварник, а на подоконнике ритмично сопел чайник, готовый вот-вот оповестить, что его работа закончена.

— Меня интересует...

— Почему я попросил тебя вернуться... — прервал его священник, присаживаясь рядом.

— Нет... Ют. Как давно он здесь? И самое главное — почему? И, пожалуйста, без высоких идеалистических причин. Я лучше всех знаю, — Лайт делал упор на каждом слове, — что ты никогда и ничего не делаешь просто так. Либо острая необходимость, либо не менее острая глупость.

Взгляд Лайта стал напористым. Он цеплялся за каждое мимолетное движение, считывая малейшие изменения на лице отца Мартина.

Выбора у того не оставалось, как и причин что-либо скрывать. Раньше перед ним сидел любопытный ребенок, настойчиво задающий вопросы. Сейчас — взрослый мужчина, который не менее настойчиво требовал ответов.

Отец Мартин заговорил:

— Ют появился здесь вскоре после твоего отъезда. Его мать пришла ко мне в полном отчаянии, умоляя помочь. Он резко изменился, и дело было не в подростковых причудах.

Лайт нахмурился:

— Ют одержим? Я бы заметил.

Священник покачал головой.

— Тогда так и было, — его голос стал глухим и отстраненным. — А я попросту не знал, за что хвататься — все трещало по швам. Еще с той ночи в церкви поползли слухи. А когда ты уехал местные активисты с чиновниками словно с цепи сорвались. Приют стал главной темой для сплетен, а меня пытались обвинить в развращении детей и в излишнем влиянии на них... Хотя все знали, что это ложь, я оказался не готов к такому давлению. В итоге приют пришлось закрыть. А Ют... Я все еще не уверен.

Он прервался, сделал глоток из чашки и только после этого продолжил:

— Она ведь растила его в одиночку. Отец погиб, когда пацан был совсем маленьким. Замуж больше не вышла, полностью посвятила себя ребенку. Наверное, поэтому он таким и вырос — чувствующим личную ответственность за все вокруг. Хотя иногда эта ответственность камнем тянет его на дно...

Лайт не перебивал. Сложив ладони в замок, он терпеливо ждал, когда рассказ дойдет до сути.

— А потом она заболела — рак в последней стадии. Уже на смертном одре я пообещал позаботиться о Юте. Ох, мальчик мой... Я поддался эмоциям, но не смог отказать умирающей матери.

— Что дальше? — Голос Лайта прозвучал сухо, но в нем отчетливо промелькнул нарастающий интерес.

— Я забрал его к себе. Мне понадобилось около двух месяцев, чтобы привести парня в чувство, — отец Мартин потер лицо ладонями.

— Ты смог изгнать паразита?

Священник нервно подергивал ногой, отчаянно пытаясь сбросить напряжение.

— Я не знаю. Молитвы больше не работают. Кто-то серьезный вышел на арену... Восемь лет я не спускал с пацана глаз. Одно могу сказать точно: он ничего не помнит о тех двух месяцах.

Отец Мартин сгорбился. Казалось, груз этих лет за секунду придавил его к стулу.

— Все это время я убеждал себя, что контролирую ситуацию, но я не справляюсь.

В кабинете повисла тишина.

— Ты хочешь, чтобы я взял его под опеку? — холодно уточнил Лайт.

— Нет! — резко выдохнул священник. — Я прошу тебя быть готовым сделать то, на что у меня никогда не хватит духа. — И, словно пытаясь оправдать свою просьбу, добавил: — Он хороший парень, но талант влипать в неприятности у него феноменальный. А еще он жутко категоричен. Если в чем-то уверен — переубедить невозможно.

Лайт бросил взгляд в сторону окна, через которое была отчетливо видна комната Юта. Ему не нравился этот разговор, и это считывалось по выражению лица.

— Дело только в Юте? Должно быть что-то еще.

— И ты прав... — Священник поспешил встать. — Это беспокоит меня не меньше.

Он подошел к рабочему столу и зарылся в стопки бумаг, небрежно перекидывая их с места на место. Наконец нашел картонную папку — всю в разводах от пролитого чая. Бумага размякла и легко ломалась на сгибах.

— Пока ты был в Канаде, — священник закопошился в папке, — мы с Мэтью собирали информацию. А, вот она!

Он вытянул листок, перевернутый вверх ногами. Протянул Лайту и указал на содержимое:

— Что-то явно происходит. Такого количества сообщений о странностях не было никогда. Особенно здесь! — Он ткнул пальцем в текст, выделенный красным маркером.

— Выставка «Проклятые картины», — вслух прочитал Лайт и поднял глаза. — Что еще за выставка?

— Нашумевшее мероприятие. Уже четыре месяца она колесит по крупным городам мира. И с ее появлением растет число одержимостей.

Священник облокотился на столик с чаем. Тот пошатнулся, и Лайт машинально удержал его рукой, не отрываясь от чтения.

— Ты не сталкивался с чем-то необычным по дороге?

— Не больше обычного, — Лайт задумался. — Разве что пожилая пара в самолете не сводила с меня глаз. А соседняя девочка вытягивала мои волосы между сиденьями и заплетала косички. Вряд ли это странно — просто ворчливые старики и ребенок, которому скучно.

Священник смотрел с умилением:

— Это не странно, мальчик мой. Ты нравишься людям.

Лайт сымитировал улыбку, больше похожую на карикатуру. Дочитав, он отложил папку в сторону:

— Странности начались здесь, и, чувствую, закончатся нескоро.

— Завтра выставка открывается в Бангкоке. Все о ней только и говорят, нагоняют ажиотаж, — отец Мартин огляделся, подался вперед и понизил голос, словно опасаясь лишних ушей. — Ты идеально подходишь для того, чтобы ее посетить. Никому и в голову не придет, что человек из мира искусства может преследовать иные цели, кроме профессионального интереса.

— Все продумал, я смотрю, — Лайт увидел в наставнике озорство мальчишки, который искренне верил, что раскрыл тайный заговор. — Чай был очень вкусным, — добавил он, вставая. — Уже поздно, я спать. Разница часовых поясов убивает, нужно время, чтобы привыкнуть.

Он направился к выходу, но задержался в дверях:

— Ют едет со мной? — Вопрос прозвучал как утверждение.

— Я завтра поговорю с ним и все объясню. Спокойной ночи.

Ночь и правда прошла спокойно.